Угодило зёрнышко промеж двух жерновов - Александр Исаевич Солженицын

Ну можно ли так спорить? Или уж – совсем вам нечего возразить по сути? (В той же «Трибуне» с поразительной откровенностью проговариваются, подтверждая мою тревогу: «безразлично, пусть эта родина ограничивается хоть Московской областью, а рядом будет дружественная или братская Рязанская», мол, лишь можно было бы билет купить, как из Франции в Германию…)[485]

На главные из этих подделок указала Аля в короткой деловой справке в «Вестнике РХД»[486]. И что же? Если на тебя наклепали – возрази с негодованием! Нет, молчат. Ну а если словили на воровстве, так убери же руку! Ничего подобного. Прошёл потом ещё один год (а от первой синявской подмухлёвки уже два), – Синявский в своём домашнем «Синтаксисе» – вот уже пойманный за руку – снова повторяет слово в слово те же подделки, не мигнув глазом, – и что я прорывался через «русскую интеллигенцию», а не продавшуюся элиту, и тот же «рецидив марксизма», и уже не кум я ему просто, а «мой старый кум»[487]. (Чувствуете, какая у нас давняя неразливная дружба? сколько пол-литров мы вместе опорожнили? так он-то – знает, о ком судит.)

Приходится предположить: не пала ли немощь на его перо? Если тебя уличили во лжи, и если минули два года – отчего б не написать совсем новую статью? зачем же волочь всю неизменную рухлядь подделок и сюда? Отчего ему так жалко расстаться с ней? Так бывает только по скудости, когда обмогаются остатком.

Ну, правда, чуть подсвежил за два года. Вот такое придумал: «для Солженицына Зло и Ложь начались с эпохи Ренессанса» (опять подделка, я говорил: оттуда пошло выветривание общественной нравственности), а это затем, чтоб самому подбочениться: «Я лично полагаю – Ложь и Зло начались с грехопадения». Лично он! – отдельно от Писания и Церкви, – смекаете, каков уровень? А сам Солженицын – «недообразованный патриот», – ка́к эти все мыслители передо мной гордятся, что кончали советский промарксованный гуманитарный факультет. – Проходит ещё около года, и в том же «Синтаксисе» И. Шамир повторяет всю ту же, ту же подделку из «Трибуны», приписывает мне цитату из Шрагина, она – центр его обвинений[488]. Допустить, что Шамир пробросился? – но Синявский-то верно знает, что здесь ложь, Аля и это в «Справке» припечатала, – так останови автора? поправь? Нет. (И в следующем номере «Синтаксиса» та же подделка перекочевала уже и к Вайлю – Генису[489], уже приросла – не оторвёшь.)

Что же думать об этом человеке? Как же может тончайший эстет бороться такими приёмами?

Сам себя он объясняет нам так: «Когда я читаю либо пишу, я предельно откровенен, я снимаю маску, привычно носимую в жизни»[490]. Оставим неразгаданным, зачем ему постоянно носить в жизни маску, – но если в таких вот письменных приёмах видеть его предельную откровенность?..

Впрочем, и устные же он не покинул. Снова поехал по Штатам с выступлениями к третьеэмигрантам: «Да что слушать Солженицына? Его почитатели – чёрная сотня! А Парвус у него – воплощённое жидовство!» (Опять этот крючок: евреи, очнитесь! помогите! ударьте!)

Чего ж этот враждолюбец от меня хочет?

Его многолетняя одержимость «солженицынской темой» вызывает удивление среди эмигрантов: он как будто не может рассеяться, отвлечься, заинтересоваться ещё чем-нибудь, как если бы избрал это своим жизненным амплуа, как если бы волок это на себе неотклонимым заданием. Сопоставляют с его досрочным освобождением из лагеря по помиловке; льготной эмиграцией – без израильской визы, сразу во Францию, да с сохранением советского паспорта (и ещё с большой коллекцией старых икон, небывало); да прежнее его авантюрное сотрудничество с ГБ, о котором он и сам написал («Спокойной ночи»), теперь и друг его молодости С. Хмельницкий[491]. И выводят – что не удалось ему выпутаться из «министерства правды».

Другие, напротив, – репутацию Синявского считают безущербной, авторитет безспорным, а в его неотступной занятости мною видят оправданную напряжённость принципиального спора.

Да есть ли этот принципиальный спор? Ведь Синявский неизменно – подделками, передёргами, подстановками – лепит чучел из моих мыслей и слов – и вот их-то ниспровергает, на них указывает пальцем, их вымазывает дёгтем и желающих приглашает. Сам же он, с его тонкостью, если не интеллектуальной, то эстетической, с его действительным умением читать текст, – не может находить у меня тех уродцев и верить в то не может.

Так что же?

Нет, я думаю: корень его атак – не побуждение извне и не столкновение взглядов. Нутрянее.

Моё внезапное изневольное, в прожекторах и грохоте «Архипелага» приземление на Западе, где он лишь только обосновался, лишь только напечатал свой лагерный «Голос из хора», видимо, породили в нём фантомные страхи за свою территорию. Его тёмно-причудливое воображение наделяло меня свойствами и намерениями, от которых я не мог бы быть дальше. Тогда, в первые месяцы, супруги Синявские не в силах были сдержать эти страхи: я хочу его «съесть, уничтожить», учреждаю «диктатуру», думаю только о «своей короне». Это мучительное наваждение, видно, не проходило, и он стал его редактировать в «спор». А просто: я до изнеможения мешаю ему своим существованием, в том и виновен.

Не ново, безплодно, тоскливо…

______________

Эмигрантские издания роились несчётно. И меня не забывали, ой не забывали.

Даже, оказывается, диссидентская правозащитница Людмила Алексеева публиковала, не шутите, книгу – и в ней размышления о вреде Солженицына. И Янов юркими ножницами настригал уже как бы не четвёртую-пятую набатную книгу. И клокотали анонимные авторы в «Синтаксисе». И социалист Плющ распалённо отвечал на «Плюралистов», ешё с новыми подстановками, – да далеко хватил словесным пируэтом, аж до «Протоколов советских мудрецов».

Это ж было из самых первых движений ГБ ещё до моей высылки – использовать против меня «антисемитизм», – и потом они настойчиво продвигали его через новую эмиграцию на Запад. Ещё от Синявского в интервью с Карлайл[492] и вот дальше – какое напряжённое желание выпятить обвинение меня – именно в антисемитизме. Своих ли сил и разума им не хватает – всё рвутся натравить на меня евреев, всё время кличут евреев разобраться наконец со мной.

И кто только не упражнялся на моей спине, кто только не писал разоблачительного открытого письма Солженицыну. Какой-то атеист Крутиков вызывает меня на публичный спор – доказать ему, вишь, бытие Бога, – катай письмо Солженицыну. – Пересмотрел, пересчитал Егидес, кто уже выступал в очередной раз за Сахарова и Боннэр, – а Солженицын как смеет в этот раз молчать? катай ему публичный пристыд! – И от неуёмного Белоцерковского окончательный приговор: «Вы своим молчанием поставили