Восток, Запад - Ахмед Салман Рушди

на самый верх. Украсить свой шлем знаками королевской милости, подобно герою рыцарского романа. (Шлема Колумб не носит.) Надеется добыть денег на три прекрасные каравеллы: “Нинью”, “Пинту”, “Санта-Марию”; надеется в тысяча четыреста девяносто втором отправиться в плавание в тумане морском голубом. Однако, прибыв ко двору на первую аудиенцию с королевой, которая сама соизволила поинтересоваться, чего же ему более всего нужно, он склонился в ответ к оливковой ручке и, при виде огромного камня в перстне, ее знака власти, едва не утратив дар речи, выдохнул лишь одно, очень опасное слово:

“Овладеть”.

* * *

– Ах, косноязычный иностранец! Ах, дай бог с ним терпения! “Овладеть”, скажите пожалуйста! И ведь ходит за ней по пятам, шаг за шагом и месяц за месяцем, все ждет, вдруг поймает удачу. Неловкие письма, медвежьи серенады под створчатым ее окошком, которое из-за них ей приходится закрывать, лишая себя удовольствия впустить освежающий ветер. У нее есть занятия и поважнее – завоевывать мир, например, ну и тому подобное, – кем он себя возомнил?

– Иностранцев можно травить, как волков. Можно забавляться, отпуская намеки, которых – в силу недостаточного знания языка – они все равно не поймут. Однако приходится помнить, что держать под рукой несколько иностранцев считается de rigueur[27]. Своим присутствием они создают атмосферу этакой космополитичности. А поскольку они часто бедны, то готовы браться за любую грязную, но совершенно необходимую работу. Кроме же всего прочего, они предостерегают нас от гордыни, постоянно напоминая – принять это, правда, непросто, – что существуют на свете места, где и мы окажемся иностранцами.

– Но все же так говорить с королевой!

– Иностранцы забывают, где их место, поскольку давно покинули дом. Пытаются через какое-то время вести себя с нами на равных. Разумеется, это риск, но он неизбежен. Разумеется, наша строгость терпит ущерб от их поистине итальянской цветистости. Не замечайте – отведите глаза, отклоните слух. В сущности, они безобидны, а если вдруг кто и зайдет дальше, чем следует, то, как правило, непреднамеренно. Королева, будьте спокойны, знает, как ей следует себя вести.

* * *

Колумб при дворе Изабеллы быстро приобретает репутацию придурка. Одевается чересчур ярко и пьет чересчур много. Изабелла после удачной кампании торжествует победу – одиннадцать дней подряд в Испании звучат псалмы и суровые проповеди. Колумб бродит вокруг собора, размахивает бурдюком. Устраивает безобразия.

– Только посмотрите на него: пьяный в стельку, лохматый, трясет большой своей головой, в которой нет ничего кроме дури! Дурак с блестящими глазками – мечтает о золотых кущах, которые якобы ждут его за гранью Западного Предела!

“Овладеть”.

* * *

Королева играет с Колумбом.

За завтраком обещает исполнить любую его просьбу, а после обеда делает вид, будто не припомнит, кто это такой перед ней, и смотрит на Колумба так, будто он прозрачное покрывало.

В день именин Колумба она призывает его к себе и, отпустив своих девушек, принимает в спальном будуаре, велит расчесать себя и позволяет коснуться груди. А потом призывает гвардейцев, отсылает Колумба чистить свинарник и конюшни и забывает о нем на сорок дней. Колумб, несчастный, сидит на сене, не сжеванном лошадьми, мысленно странствуя по морям в поисках несуществующего золота. Во сне он слышит запах ее духов, наяву – зловоние свинарника.

Королеву игра забавляет, она довольна.

Колумб убеждает себя в том, что, если она будет довольна, он скорее добьется цели. Возле ног его возятся поросята. Он стискивает зубы.

“Если королева довольна, значит, все хорошо”.

* * *

Колумб рассуждает:

Терзает ли она его лишь забавы ради?

Или: причина в том, что он, Колумб, иностранец, и королеве не внятен смысл ни слов его, ни поступков?

Или: причина в том, что палец – тот самый, на котором она носит кольцо власти, – запомнил дыхание его губ; что она им – как это по-вашему? – тронута? Наверное, тепло дыхания проникло сквозь кожу, проросло и дошло до самого сердца. Сердце королевы взволновано.

Или: причина в том, что она сама измучена противоречиями выбора – она хочет принять его дерзкий план, со всей пылкой страстью влюбленной женщины, но и в то же время хочет измучить его ею же пробужденной страстью, истерзать, рассмеяться злорадно ему в глупое заискивающее лицо.

Колумб тешит себя надеждой, что, мол, перед ним открылось море возможностей. Однако не каждая возможность утешает.

Изабелла – абсолютный монарх. (Муж ее – абсолютный ноль, минус, пустое место. Более мы о нем не упомянем.) Изабелла – женщина, кольцо у которой целуют часто. Для нее это ничего ровным счетом не значит. Изабелла привыкла к лести. И умеет ей противостоять.

Она – тиран, и в числе прочего в ее хозяйстве есть и этот бродячий цирк, где непрестанно кривляются четыреста девяносто болванов – среди них есть болваны уродливые, как смертный грех, и прекрасные, как румяный восток. Колумб для Изабеллы всего-навсего один из них, дурак номер четыреста двадцать. Такое тоже возможно.

Значит: либо она поняла, что он хочет найти землю, расположенную за Краем Света, и глубоко взволнована и, быть может, даже испугана, и оттого то льнет к нему, то шарахается прочь.

Либо: ничего она не поняла, и никакого дела ей нет до его планов.

“Что хочешь, то и выбирай”.

Понятно только одно: ничего не понимает сам Колумб. Однако нужно смотреть фактам в глаза. Она – Изабелла, королева, к ногам которой склоняется все. Он же, пусть и горластый, пусть в петушином платье, в каждой бочке затычка, – он ее тень, ее невидимка.

* * *

“Овладеть”.

* * *

С годами у мужчин эротические аппетиты гаснут, у женщин растут. Изабелла – последняя надежда Колумба. Он с годами теряет потенциальных патронов, партнеров, потенцию, интерес к интрижкам, шевелюру, любовный пыл.

Время тянется медленно.

Изабелла мчится верхом на коне, выигрывает баталии, вышибает из крепостей марокканцев, ее аппетиты растут с каждым днем. Она тем голоднее, чем больше проглотит земель, чем больше доблестных воинов отправит к себе в утробу. Колумб знает: еще немного, и он тут зачахнет, и бранит себя на чем свет. Нужно смотреть на вещи трезво. Нечего обольщаться. Здесь ему ничего не светит. Скоро его отправят чистить нужник. На этот раз он приставлен обмывать тела, а тела погибших отнюдь не благоухают. Воины, готовясь к битве, перед тем как надеть доспехи, всегда надевают подгузники, ибо всегда боятся, что кишечник от смертного страха сам собой опорожнится. Колумб создан не для этого. Колумб дает себе слово уйти.

* * *

Но