Дмитрий Балашов. На плахе - Николай Михайлович Коняев

Но главной для Анны Николаевны в эти годы была работа сына…

Сохранилась переписка Дмитрия Михайловича с матерью, относящаяся к летним месяцам 1963 года… Дмитрий Михайлович уезжал тогда на Печору с группой «Моснаучфильма».

«Вчера утром я приехала сюда (в Петрозаводск. – Н.К.). Как-то холодно было, истопила. Обжилась, – пишет сыну Анна Николаевна 11 июля 1963 года. – Вчера же начала работать. И сегодня утром работала. Уже пять текстов напечатала из 60-ти. Как та баба, которая «горобщв» ловила. Завтра пойду в архив, Соболевского возьму.

Вчера же получила деньги. В филиале.

В музей пока не пойду, подожду несколько дней, двину работу, пока Малышевы не приехали.

Сегодня приходила Галя. Она мне понравилась, но она еще совсем девочка. А что же? Надо, по-моему, жениться тебе. И самое бы умное было – это пожить ей у нас год или два, а если сживетесь – и тогда уж регистрироваться. Только как мать ее на это посмотрит – неизвестно. Я с ней говорила откровенно и прямо. Она согласна со мной, что думала мало. Но, по-видимому, влюблена.

Жалко мне ее мать.

Надо бы ей пожить у нас – тогда механически все разговоры и сплетни прекратятся. А кто там знает, позагсились или нет – никому дела до этого не будет. Она на мать похожа, а в общем симпатичная. Зря только красится.

Сегодня Зоя Славкина пришла и сидела у меня с 2-х часов и до 6-ти. Послезавтра придет и меня потащит к себе, квартиру смотреть. Ну, мы с ней поболтали. Посплетничали.

Получила книги, дал мне их Печорин…

Желаю тебе всего хорошего. Не скучай, по возможности наслаждайся жизнью, не спорь очень-то, не стоит. Помни, что словами редко кого можно убедить. И душу не выворачивай перед чужими. Будь здоров. Пиши. Мама»[61].

Письмо это в дороге встретилось с письмом Дмитрия Михайловича, отправленным 12 июля 1963 года.

«Сегодня будет «Горка» Первый раз в жизни увижу. Пение здесь сильное – слишком кричат, но стариннее, чем у нас на севере.

Вчера был вечер у Тирановой. Пять баб в сарафанах – здесь их носят много и «назло» власти, запрещают ношение национальной одежды.

Володя[62] (сценарист, с этим мы подружились): «Эх, а мы ведь ничего этого не знаем! Какие же мы русские?»

Пока ничего не записал, не дают работать – ну, воля не своя, хоть погляжу.

Дама – режиссер – меня невзлюбила[63]. Ну черт с нею. Я ить не держусь.

Юра[64] бегает и ищет рукописи, наплевав на кино. И прав, конечно.

Нашел былинщика, записал одну былину «Дюка» коротенького. Володя был в восторге, он со мною ходит все.

На это письмо ответь. Я буду в Цильме еще недели две. Они олухи взяли магнитофон без пленки. Я тебе телеграмму послал.

Может быть, достанешь. Юра послал в Ленинград, Володя из Москвы просит – что ни то пришлют.

Летели ужасно долго. В Ухте сидели сутки. Я чегось-то нехорошее съел, худо стало, отравился верно. Сейчас от всякой пищи неважно – пью молоко, тем спасаюсь – теперь уже получше.

Народ здесь часто – низкий, ниже меня ростом.

Былинщик был совсем миниатюрный старичок. В домотканых портах, рубашке. Порты такие, внизу узкие, а в мотне мешком немного и крестик красивый у него. А лицо небольшое, но выразительное. Я его накануне заставлял вспомнить, а тут уж он пришел, в память всю былину спел, Володя записал ее на ленту и кусочки разговора.

Тирановой наши дали ей десять рублей – как бы на угощение. Ну, она подумала – потом взяла. А мы еще пили, закусили кислой рыбкой. Поговорят – еще споют песню. Потом показали действие из хоровода – игровую песню – все очень красиво – и как всегда – за этим – культура веков. Ради чего мы преследуем и уничтожаем etc.

Поедем на реку Пижму еще отсюда. Дюк.

Гале, если приходит, всяческий привет. Скажи лично ей: несмотря на болезни жалею, скучаю и так далее – и так хочется все это показать, все, что вижу тут – и песни и былины и людей – не умею я в общем-то рассказывать.

Ну, вот скоро вернуться ребята, пойдем к Ермолину книжнику. Юрка снова будет выпрашивать книги, а я страдать от неудобства….

В общем я г…ный собиратель и икон отсюда явно не привезу»[65].

Анна Николаевна еще не получила этого письма, но в ответ на телеграмму сына, требующего кассет, пишет 12 июля новое письмо, приложив его к посылке с кассетами.

«Дорогой Дюк, получила сегодня утром телеграмму о кассетах.

Пошла в институт. Кассет там не было. Обещала мне купить и принести Анна… кто она, как дальше – не знаю. Митрофанова что ли?

Потом пришла в 3 часа говорит: у Юли остались кассеты, в воскресенье она их добудет – в понедельник можно выслать. Я сказала: это поздно.

Тогда мы решили пойти и купить их. Пошли и купили. Сходили в музкабинет и намотала она мне их.

Пошла на почту: без ящика не принимают, а где я ящик найду. Пока ищу или домой пойду – и почта закроется. Пошла в универмаг, купила чемоданчик, переложила их туда и вот сейчас отправляю тебе.

Быстрота, глазомер, натиск.

Люди все хорошие и эта Аня тоже. Мы с ней пока путались по городу, все разговаривали. Так что чемодан не выбрасывай. Это будет мой.

Ну, я устала, как собака, пойду домой (пишу на почте) и очень мало сегодня сделала – одну песню спечатала.

Будь здоров. Пиши. Мама»[66].

19 июля 1963 года, когда пришла вторая телеграмма от Балашова с просьбой выслать кассеты, Анна Николаевна уже получила и его письмо, отправленное 12 июля из Усть-Цильмы.

«Дорогой Дюк, телеграмму вчера от тебя получила, вернее вечером поздно позавчера и вчера утром тебе отправила. Даты посылки авиапочтой 12-го № 966/1.

Дело в том, что отсюда самолеты не ходят туда в Сыктывкар, пошла посылка, наверное, на Архангельск, а из Архангельска в Сыктывкар, а уж оттуда в Усть-Цильму. Сегодня 19-е. Уж, наверное, получил…

Ты там ни с кем не ссорься – не стоит. И ни с дамами, ни с какими тоже. Невежливо с дамами ссориться…

За эту зарплату сэкономила 40 р. Сегодня пойду получать вторую.

Половину песен перепечатала, отбирая»[67].

Просьба не ссориться с дамами – совет сыну,