«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг. - Нина Константиновна Петрова

В городе спокойно не было, налеты вражеских самолетов повторялись по несколько раз в день и во время розысков, попав под одну из бомбежек, я имел первую потерю в своей команде. Один из моих бойцов был ранен осколком в ногу. Его мы конечно отправили в госпиталь и продолжали после этого поиски.

Добравшись, наконец до части, представившись, я поел и накормил людей, после чего, найдя укромный уголок, завалился спать и спал как видно, как убитый, так как бомбежку, которая была возле нас в это время я и не слыхал.

Часть наша была «на колесах» и я не получил пока ни обмундирования, ни назначения и сопровождал свою часть как «вольноопределяющийся». На вторые сутки 2 июля мы снялись из Тернополя и начали свое передвижение на восток. Война была уже в полном разгаре. Путь следования я тебе описать не могу по известным причинам, могу только называть пункты условными именами. Ехали мы обыкновенно по ночам, с потушенными фарами, а днем маскировались от фашистских стервятников. При их появлении мы не преминули пользоваться случаем и их обстреливать. На счету нашей части с начала войны к этому времени было уже 11 стервятников сбитых.

…Вопросов не задаю, до получения от тебя первого письма.

С гвардейским приветом твой Котик.

15.03.1942 г. …С получением твоего письма, в памяти воскресла вся прежняя жизнь и непреодолимая сила тянет меня к тебе. Все 8 месяцев, все мои мысли были только устремлены на то, чтоб тебя найти и в промежутке между боями я только думал про тебя и мирился, в силу необходимости, с тем, что мы далеко друг от друга.

Теперь, когда я читаю твое письмо, – а читал я его уже много раз – мне представляется, что ты стоишь передо мной, что я вижу твое лицо, твои глаза, твою улыбку и кажется, что твоя рука ласкает меня. Ты должна этим понять, что с покоя мне уже нет и все мысли уже устремлены к тому, чтобы тебя увидеть, быть возле тебя. Очень тяжело! Странным кажется, – гвардеец – и такие настроения? Но это, Белочка, не так. Моя любовь к тебя не отделима от любви к Родине и я снова ринусь в бой с твердой верой в победу, с верой в то, что я снова встречусь с тобой.

Бои нам предстоят большие, но я готов к ним и образ твой всегда будет передо мной и будет вдохновлять меня в бою. Опять обращусь к стихам, чтобы выразить чувства и мысли:

Увижу день в дыму, в огне —

И снова в смертный бой.

Но помнится и в битвах мне

Родимый образ твой.

Жена моя, мой друг, не трусь,

Счастливой верь судьбе, —

Настанет день и я вернусь

С победою к тебе!

Да, я вернусь! Пускай кругом

Поет свинец и медь,

Но тот, кто смел в бою с врагом,

Того обходит смерть…

Гремит пальба, идет война

И длится грозный бой,

Но не тоскуй, моя жена, —

Я встречусь вновь с тобой!

Эти стихи не я сочинял, но автор, сержант Трофимов, как видно, проживает что-нибудь подобное, как и я, а я пользуюсь красочно выраженными им мыслями.

Прочтя мое письмо, ты подумаешь: «Наверное, он сейчас бездельничает и может заниматься писанием таких писем». Это будет, конечно, неверно. Хотя мы сейчас непосредственного участия в бою не принимаем, но время мы используем рационально и результаты этого «безделья» в скорости почувствуют на себе фашистские волки.

Как я уже тебе писал, я сам тоже без дела не сижу и работы у меня много, но все ж таки время находится, чтоб отдаваться своим мыслям. Иногда является непреодолимое желание излить все, что на душе и результатом такого настроения является это письмо. Конечно, оно только частично отображает все, что накипело, но и это хорошо. Завтра или послезавтра я поеду в Москву в командировку по организации передачи писем наших бойцов по радио.

Кроме того, должен выполнить кое-какие задачи. Это письмо я захвачу с собой в Москву, для того, чтобы оно скорей к тебе дошло.

Я тебя опять прошу, пиши мне как можно чаще, не ожидая получения моих писем. Напиши мне, что вы смогли с собой захватить при эвакуации и есть и у вас теплая одежда. Когда буду в Москве, постараюсь вам выслать рубли, которые мне удалось скопить. Может быть, они вам хоть сколько-нибудь помогут.

Целую тебя крепко (мысленно) и надеюсь, что скоро наступит день, когда поцелую тебя в действительности. Обними и прижми к себе за меня моих дочек.

Твой Котик.

23.03.1942 г. Моя любимая, родная!

Получил от тебя письмо… Понять тебя, твои чувства, твое состояние мне очень легко, так как подобное и я переживаю. Ты пишешь, что не знаешь, что писать, а написала очень много, причем не так пером, как душой. Твое письмо я неотрывно читал много раз, и каждый раз я его переживал. Да, пожалуй, и я очень много дал бы, чтоб тебя увидеть, но будем терпеливы; может быть, останусь в живых и тогда наверстаем все это время. Все-таки ты более счастливая, чем я, – у тебя хоть плохая моя карточка есть, а у меня и этого нет, но зато снишься ты мне очень часто. Точно так же как и ты, когда я тебе пишу. Я в это время сильно переживаю. В душе очень многое собирается, что хотел бы высказать, а на бумагу попадает очень малая часть. Обыкновенно я пишу тебе письма по утрам, специально для этого вставая на 2 часа раньше всех, чтобы быть в это время с тобой наедине, так как в течение дня это никак не удается. На фотокарточке я тебе кажусь постаревшим. Я лично этого не замечаю, но это вполне возможно, так как прошло уже все-таки около года, да еще какого. Но зато, моя любовь к тебе ничуть не устарела. Люблю тебя по-прежнему, или вернее будет – еще сильней прежнего. (В эту минуту я эти слова переживаю и уверен, что то же с тобой будет, когда будешь читать.) Чем это можно объяснить? Если сможешь, – попытайся!

В одном из твоих писем ты между прочим напомнила мне о моем сердце. В общем,