Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Мысль о том, что внутри нее теплится жизнь, которая оборвется вместе с ней, не успев даже начаться, пронзила меня острой жалостью, пересилившей страх.

То, что я собирался сделать, было чистым безумием. Абсолютным и самоубийственным. Рванку нужно было растереть в густую кашицу и приложить непосредственно к ране, чтобы целебный сок впитывался прямо в кровь, закупоривал сосуды.

— Тихо… тихо, сейчас я… ничего не буду делать плохого… — прошептал, делая первый осторожный шаг в ее сторону.

Я двигался медленно, плавно, все время оставаясь в поле зрения волчицы, не сводя с нее глаз. А она следила за мной мутным, потухшим глазом, но не рычала, не скалила зубов.

Ее дыхание стало еще более прерывистым и хриплым. Она уже не могла жевать — лишь слабо, почти незаметно ворочала головой, будто теряя последние силы.

Это давало зыбкую уверенность в том, что если она все же кинется, у меня будет шанс отскочить. Небольшой, но шанс.

Я остановился в паре шагов от могучего бока, достал из-за пазухи большую часть собранной Рванки и начал яростно, с силой мять ее в своих ладонях, растирая стебли друг о друга.

Листья и цветы быстро превращались в липкую, сочащуюся темно-зеленым соком однородную массу. Едкий, горьковатый запах травы заполнил пространство вокруг.

Потом, собрав все свое мужество в комок, я сделал последний, решающий шаг. Дрожа от напряжения, как осиновый лист, присел на корточки сбоку от волчицы с той стороны, где зияла рана.

Ее шерсть была жесткой, свалявшейся и липкой от запекшейся крови. Я зажмурился на мгновение, глубоко вдохнул и изо всех сил прижал ладонью теплый комок размятой Рванки к страшной, пульсирующей ране на ее боку.

Рев боли, оглушительный и полный первобытной ярости, прорвал утреннюю тишину. Волчица резко дернула головой, и ее огромные челюсти громко клацнули в сантиметрах от моего лица, обдав горячим, смердящим дыханием.

Я отпрыгнул назад, упав на руки. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться из груди, ноги подкашивались.

— Я не хочу тебе зла! — выкрикнул, задыхаясь и понимая весь идиотизм разговора со Зверем, но не в силах сдержаться. — Видишь? Никакого оружия! Я пытаюсь помочь! Помочь тебе и твоим детенышам внутри!

Она смотрела на меня, тяжело дыша, а ее желтый глаз был полон боли, страха и злости.

Но потом что-то в нем изменилось. Ярость угасла, сменившись безразличным страданием. Напряжение спало с мощных плеч, и она с глухим, горловым стоном снова опустила голову на землю, словно смирившись.

Я подождал, пока ее дыхание из хриплого перейдет в просто тяжелое и более-менее ровное, и снова, медленно-медленно, подошел. На этот раз она лишь вздрогнула всем телом, когда я возобновил втирание едкой, липкой кашицы в рану.

Работал быстро, залепляя зеленой массой кровавые разрывы, вдавливая ее в плоть, пока вся зияющая рана не скрылась под толстым слоем травы. Кровотечение, казалось, чуть ослабело.

— Все… все, — прошептал, отступая на шаг и вытирая липкие, испачканные кровью и соком руки о штаны. — Я сделал что мог. Дальше… как повезет.

Она не шевельнулась. Ее глаза были закрыты.

Безумие того, что я только что совершил, пылало внутри жарким огнем, и он будто придал мне уверенности на безумие еще большее. Я медленно подошел и дрожащей рукой коснулся ее морды между глазами. Шерсть там была удивительно мягкой и шелковистой, а кожа под ней — обжигающе горячей.

Волчица внезапно открыла глаз. Я дернулся, инстинктивно готовый бежать, но она лишь медленно, с трудом приоткрыла пасть. Оттуда высунулся широкий темно-розовый язык и один раз, медленно и шершаво, провел по моей ладони, смывая зеленые следы травы и пятна крови.

Затем она снова закрыла глаза, и все огромное тело обмякло, погрузившись в глубокий, тяжелый, но, надеюсь, исцеляющий сон.

* * *

Я вернулся в Берлогу, все еще находясь в странном оцепенении, словно плыл сквозь густой туман. На руке до сих пор будто бы ощущалось теплое, шершавое прикосновение того огромного языка, а в ноздрях стоял едкий, горьковатый запах рванки, смешанный с металлическим привкусом крови. Я механически отгреб завал и вполз внутрь, в прохладную темноту пещеры.

Звездный лежал в своем углу на шкурах, но его глаза были открыты. Увидев меня, он скривился в знакомой раздраженной гримасе, его бледное лицо исказилось от досады.

— Ты? Опять? Чего тебе еще надо, назойливое насекомое? Я тебе сказал принесешь траву завтра. А пока не ползай тут без причины.

Я молча, не говоря ни слова, вывалил перед ним на пол свою добычу — целую кучу свежей, чуть помятой и истерзанной моими руками рванки. Зеленая сочная груда заполнила воздух своим терпким ароматом.

Он уставился на траву, и его надменная маска на мгновение дрогнула, сменившись неподдельным изумлением. Брови поползли вверх.

— Ты… Ты нашел это сейчас? Ночью? — его голос прозвучал приглушенно, без привычного презрения, с ноткой чего-то, похожего на уважение. — В лесу, полном Зверей?

— Да, — выдохнул в ответ, и тут же слова, сдерживаемые все это время, хлынули из меня, подгоняемые переполнявшими эмоциями. — И там была волчица — огромная, раненная, беременная! Она истекала кровью, а я… я растер рванку и приложил ей прямо к ране, и она… она меня лизнула! Поняла, кажется, что я не хочу ей зла!

Я посмотрел на него с искренним восторгом от осознания произошедшего, но через секунду осекся, ожидая привычной насмешки, язвительного замечания или гнева за то, что потратил часть травы.

Однако его лицо оставалось каменно непроницаемым. А в глубине его глаз мелькнула какая-то быстрая тень, проблеск внезапной мысли. Он отвернулся от меня и прошептал так тихо, что я едва разобрал слова:

— Естественное родство… Так оно и есть… Интересно…

— Что? — переспросил я, наклонившись вперед. — Что такое «родство»? О чем ты?

— Ничего! — Он резко, почти яростно отмахнулся, и его лицо снова стало привычно надменным и закрытым. Помолчал, глядя на кучу травы, и затем произнес с неохотной, вымученной вежливостью, давясь каждым словом, — Ты… молодец. Что принес это так быстро. Теперь иди. Уже скоро рассвет. Мне нужно… подготовиться. Эта трава требует определенного подхода.

* * *

Я едва успел как мог замыть рубаху от крови, проскользнуть в сени и рухнуть на свою постель, как в доме начали просыпаться. Весь день я ходил как лунатик, мысли постоянно возвращались в лес, к раненой волчице и ее невероятному, почти человеческому ответному жесту.

Руки не слушались, я то ронял ведро с водой у