Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

возлагать всю вину за расставание на него. Изменился не только Альберт, она тоже изменилась, возможно, даже больше, чем он. Дело не только в том, что она постарела и едва узнает себя в зеркале, но и в том, что уже долгое время страдает от приступов тревоги и ей становится все хуже. Последние десять лет, а точнее после смерти Лизерль, она чувствует, что едва жива. Что ее никто не слышит. Что Альберту до нее нет дела.

Думает ли он когда-нибудь о Лизерль? Когда она родилась, ему было всего двадцать два года, но служит ли это оправданием всего, что произошло позже? Задавался ли он вопросом, каково было Милеве, когда ранней осенью 1902 года она возвращалась в Цюрих без ребенка? Лизерль уже различала лица вокруг. «Альберт, она на тебя похожа. И улыбается как ты», – сказала Милева, когда он встретил ее на вокзале. «Не волнуйся, скоро мы заберем ее, как только я получу работу. А пока мы должны хранить тайну. Ты и сама знаешь, сколько прошений я отправил своим профессорам и абсолютно всем знакомым. И сколько из них вообще не отозвались. Не хватало только им узнать, что у нас есть внебрачный ребенок! Кто из этих мещан тогда напишет мне рекомендательное письмо? Потерпи, мы поженимся, как только я получу работу, и тогда Лизерль будет с нами», – утешал он ее.

В тот осенний вечер улица пахла дождем. Альберт крепко держал ее за руку.

В полусне Милева видит себя стоящей перед зеркалом в своей комнате в Каче, той давней ранней осенью 1902 года, перед возвращением в Цюрих. В последние месяцы беременности ее тело было тяжелым, она едва передвигалась по дому и двору, хромая еще сильнее. Она не ходила в деревню, чтобы скрыть беременность от любопытных глаз. Но через восемь месяцев после родов живот полностью выровнялся и к ней вернулась легкость движений. Поэтому она осмелилась надеть прошлогоднюю летнюю юбку.

Юбка легко застегивается, и Милева поворачивается перед зеркалом. Да, эта шифоновая юбка с высокой талией хорошо на ней сидит, подчеркивает талию и грудь, которая как будто стала больше, чем до родов. Милева ее утягивает. Она завидует сестре, которая одевается как крестьянка. Но Зорку не заботят ни традиции, ни мода, все равно она избегает общения с незнакомыми людьми.

Милева поправляет кружевной воротник блузки. Слишком накрахмалена, надо сказать Юлке, чтобы добавляла меньше крахмала в последнюю воду для полоскания. Но мама любит, чтобы все было накрахмалено жестко – и одежда, и скатерти, и наволочки. И простыни, которые шуршат, словно бумажные, когда вечером ложишься между ними. Это ли тот самый дом, который она любит больше всего на свете, потому что в нем царит покой? Теперь она не уверена. Словно разрывается между Качем и Цюрихом, теперь чужая здесь, не способная вернуться в детство, сидеть на вершине деревянной башни и читать, быть в одиночестве, быть собой. Она больше не одна и не просто сама по себе. Изменил это Альберт, а теперь появилась и Лизерль.

Милева внимательно изучает свое отражение в зеркале. Невысокая, смуглая, с выразительными бровями и распущенными черными волосами, которые еще не скрепила шпильками на макушке. Сама себе кажется моложе, как будто с животом ушли и ее годы и ей теперь не двадцать шесть, а двадцать. «Скоро в дорогу, назад к Альберту, на учебу. Однако я выгляжу не хуже Хелены и Ружицы или Милены», – подумалось ей. Милева давно смирилась с тем, что она не красавица из модных журналов, не светская львица, как те швейцарские дамы, которые делают покупки в роскошных лавках в центре города. Но она выросла с убеждением, что для нее внешность не самое главное, а важнее то, что у нее внутри, – любовь к музыке, математике и безграничное любопытство. Отношения с Альбертом это только подтверждают. В Цюрихе его окружают красавицы, но только она из всех этих девушек поступила в Политехникум, как и он. Она уверена, что обладает достаточными знаниями и любознательностью, а еще аналитическими способностями, и это отличает ее от его приятельниц. Она заметила, что другие ее однокурсники считают ее интересной и прислушиваются к ее мнению.

Милева бросается на кровать, раскинув руки и ноги, как в детстве, когда они с сестрой Зоркой падали спиной на первый снег во дворе. Отпечатки тел оставались на снегу до тех пор, пока их не засыпа́ло белыми хлопьями с неба.

Милева знает, что зеркало не показывает всего, чем она, кроме интереса к науке и таланта к ней, отличается от подруг, с которыми жила в пансионе во время учебы. Поворот перед зеркалом, почти как в танце, получился довольно ловким, но это только потому, что у нее новые туфли. Отец заказал новые ортопедические туфли в Нови-Саде, у ее сапожника, мастера, который делает для нее обувь с детства. Как раз вчера вечером она получила этот подарок. «В дорогу, чтобы тебе было удобно». Возможно, так отец хочет показать, что поддерживает ее решение оставить девочку у них, что понимает, как ей тяжело. «Теперь ты можешь танцевать», – сказала Зорка, схватив ее за руку и закружив. Зорка тоже хромает, и сильнее, чем старшая сестра. Даже мать встала и взялась с ними за руки. Две ее девочки танцуют, какое зрелище! Когда Милева краем глаза взглянула на отца, ей показалось, что в его глазах блеснули слезы.

Потом она резко вырвалась из объятий и, прихрамывая, ушла в комнату. Нет, она никогда не будет такой, как другие. Никогда не будет танцевать, как ее подруги. Зачем она вообще пытается? Вот почему ей нужно вернуться в Цюрих. Учеба и получение диплома были для нее единственным выходом из сложившейся ситуации. Родители так заботились о ней, дали возможность окончить гимназию, отправили учиться в Швейцарию. «Случилось именно то, чего они больше всего боялись, – думает она, все еще лежа на кровати. – Я их опозорила. Вернулась беременной внебрачным ребенком. И без диплома».

Когда прошлым летом она приехала к родителям, то не сразу призналась в беременности, не нашла в себе смелости завести этот разговор, как только вернулась. Живот все еще можно было скрыть под свободным платьем. Когда она наконец сообщила отцу, что ждет ребенка, он сначала сел. Потом посмотрел на нее, словно не расслышал и ждет, что она повторит.

«Возможно ли это, Мица? Ты мне ничего не писала».

«Но, отец…» – заговорила она, однако он только поднял руку.

Она запомнила печаль в его голосе: словно кто-то только что сообщил, что его любимица