И посади дерево... - Владимир Константинович Печенкин

Встал перед ним вопрос: куда же теперь податься? Воровать уж зарекся, научила кое-чему Чукотка. Но и самостоятельной жизни этот взрослый парень не знает. Сперва в детдоме опекали, потом в лагерях. Так что ж теперь делать-то? В Москву, на бывший свой завод? Нельзя в Москву, не разрешается. А начальник отряда смотрит вопросительно:

— Так куда документы выписывать?

И Хосе ответил наобум:

— Пишите в этот… в Днепропетровск, гражданин начальник.

— Там у тебя кто?

— Никого.

— Гм… Ну ладно, езжай. Обратишься в милицию, трудоустроят куда-нибудь.

— Ладно.

Вручили ему проездной билет, дали денег на дорогу. И поехал Хосе Эрнандес в Днепропетровск.

Через Москву ехал. Тут ему пересадка. Погулял по столичным улицам, на Павелецкий вокзал съездил. Сережку вспомнил… Да еще вспомнился товарищ по лагерю, Борис Хромов, с которым вместе на Чукотке камень долбили, пургой умывались, рядом на нарах мерзли. Боря Хромов попал на Север тоже по воровской дорожке, освобожден на год раньше Хосе, живет близко тут, в подмосковном поселке. Когда расставались в Певеке, Борис дал Хосе адрес, приглашал заезжать при случае. Так заехать, что ли? Хоть бы денек отдохнуть по-домашнему, не в бараке, не в общежитии… Если Борис дома и все у него ладно, так разве не примет товарища по северным бедам? Надо съездить.

Поселок большой, фабричный, текстильная фабрика есть. Борис жил в небольшом уютном домике, с матерью и теткой. Встретили Хосе радушно. И этот дом впервые повеял на парня настоящим семейным добрым теплом. Мать Бориса, узнав, что Хосе круглый сирота, всплакнула, повздыхала и принялась сердечно, по-русски отхаживать смуглого худющего паренька. Потчевала блинами и оладьями, поила парным молоком.

— Ты поживи у нас, сынок, поживи, сколько там разрешается. Боже мой, одни кожа да кости! Да ты кушай. Молочка еще пей.

Борис разговаривал с приятелем с грубоватой приветливостью. Ободрял: не робей, друг, все наладится. Не жалея своей получки, помог скромно приодеться. Сам он воровать крепко «завязал»: Чукотка помнилась. Работал на фабрике, собирался жениться на чернявой улыбчивой бухгалтерше из соседнего совхоза.

Хорошо было Хосе и уютно. Однако погостил, пора и честь знать. Надо ехать в Днепропетровск. Заказано ему жить в Подмосковье.

Так и уехал бы. Но перед самым отъездом пошли они в кино, и перед началом сеанса Борис мимоходом познакомил товарища с девушкой Верой, ткачихой с фабрики. Проводил ее Хосе после кино до общежития. А на следующий вечер снова потянуло к ней. Ждал у проходной до конца смены. И потом гуляли они долго, до самых звезд… Она рассказывала о фабрике, о подружках. Хосе молчал. О чем он может рассказать хорошей девушке? О таежных лагерях, о северных сопках? Надо, надо уезжать… А он медлил. Если и раньше Хосе с горечью думал о Днепропетровске — никто же там не ждет, — то теперь и вовсе ехать не хочется. А что поделаешь? До утра ворочается Хосе, не спит, смотрит на луну. И мечтается ему при лунном свете: такой же вот уютный домик с рябинами в палисаднике, рабочие смены на здешней фабрике — что им, слесарей не надо? Или хоть кем работать, но только здесь бы… — и рядом она, Вера. Что же, невозможно все это? Почему?! Думает Хосе, думает и ничего умного придумать не может. Вот уж и солнце всходит. Он встал, оделся и — опять к Вериному общежитию. Ходил под окнами и думал, думал, аж в висках стучать начало. А когда стало пробуждаться общежитие, отошел, чтобы не заметили его девчата. Побежал он на вокзал, сел в электричку и — в Москву.

В управлении милиции только-только начинался рабочий день, сотрудники паспортного отдела еще переговаривались неслужебно. Хосе ждал у дверей, прикидывал, чье лицо здесь самое доброе, к кому обратиться. Парня заметил седой капитан, опросил неприветливо:

— Э, вы по какому вопросу?

— Просьба у меня…

— Ну?

— К кому тут, чтоб разрешили прописку в Подмосковье?

— Прописку? Так-так. — Капитан смерил посетителя взглядом. — Это еще надо посмотреть. Предъяви паспорт.

— У меня нету…

— То есть как — нету? Что же у тебя есть?

— Справка об освобождении.

— Вон как! И ты хочешь прописаться в Подмосковье? Родные, что ли, тут живут?

— Родных у меня нету.

— Ну, чудак ты, как я погляжу. Давай документы. Внимательно рассмотрел бумаги, расспросил. И набросал короткую записку.

— Иди по этому адресу, оформляй паспорт. А потом езжай по месту назначения, в Днепропетровск, и не рыпайся, понял? Иначе отправим по этапу.

— Товарищ капитан!

— Все, можешь идти. И не вздумай валять дурака. В документах твоих указано, что определяешься на жительство в Днепропетровск, значит, не может быть никаких разговоров.

Пришлось долго ждать в узком полутемном коридоре. От неустроенности, неприкаянности Хосе было тоскливо и тошно. Когда наконец вызвали в кабинет и ознакомились с документами, встал вопрос:

— Будешь советское подданство принимать или как?

На все кругом обиженный Хосе ответил хмуро:

— Нет.

Уговаривать его никто не собирался. Оформили документ, предназначенный для лиц, не имеющих гражданства. И опять напомнили вслед:

— Эй, Эрнандес, немедленно отправляйтесь в Днепропетровск, понятно?

Хлопнул дверью.

Электричкой съездил в поселок, быстро собрал свои вещички. Дома была только мать Бориса. Она засуетилась, совала ему в вещмешок домашней снеди, что под рукой нашлось.

— Что же ты, сынок, этак скоро! Хоть бы постряпала тебе на дорожку.

— Начальство торопит, — жалобно ответил Хосе.

— Бориса с работы не подождешь ли?

— Нет, поеду. Передайте ему… ну, что счастья от души желаю. И вам спасибо за все.

Хосе поклонился женщине и надел на спину вещмешок.

— Ты пиши, как там устроишься! — Она стояла у калитки, утирала глаза краем косынки.

Шел на станцию мимо фабрики. И как же ему хотелось подбежать к проходной, вызвать Веру хоть на минутку!.. Пересилил себя, прошел мимо — к чему теперь это все?

Да, никто его в Днепропетровске не ждал. В милиции, куда обратился сразу же, тоже не слишком обрадовались. Однако дали направление на паровозоремонтный завод, слесарем. На заводе приняли вежливо — из милиции звонили, наверное, обсказали, кто он такой. Назначили в бригаду, дали место в общежитии. И стал Хосе работать.

Все как будто налаживалось. Правда, слесарь из него пока что был неважнецкий — навыки, полученные в ремесленном училище, растерялись за время скитаний.

В конце первой его рабочей