Ясырь 2 - Ник Тарасов

— Пакуй, — шепнул я, передавая напарнику часть груза.

Лукьян сноровисто принял четыре миски и пару сосудов. Он аккуратно, стараясь не стукнуть стенки друг о друга, уложил их в импровизированную торбу, связанную из рукавов еще одной рваной рубахи. Остальное богатство перекочевало в мой бездонный вещмешок. Я щедро переложил каждый черепок пучками сухой луговой травы и мягкими обертками, создавая надежную амортизирующую подушку.

Перед тем как шагнуть в воду, я позволил себе короткий, прощальный взгляд через левое плечо. Долина Дикмен тонула в молочном тумане. Беленые стены усадьбы Мехмеда едва угадывались за частоколом кипарисов. Над крышей приземистой постройки лениво, мирно ползла в бледное небо тонкая струйка сизого дыма от кухонного очага. Пасторальная, сонная картина стабильного анатолийского быта, которая совершенно не подозревала о том, что два винтика в ее механизме только что сорвали резьбу и вывалились наружу.

— Не оглядывайся, посадский, — жестко одернул я Лукьяна, который тоже завороженно пялился на оставленную клетку. Мой голос прозвучал сухо и безапелляционно. — С этой минуты мы не рабы, не тягловый скот и не гончары. Мы беглецы. А у беглеца есть только одно направление в этом дерьмовом мире. Вперед.

Мы ступили в ручей. Вода оказалась пронзительно, обжигающе ледяной, моментально сковав ступни и икры до самых колен. Я стиснул зубы, терпя этот спазм, и потащил Лукьяна за собой вверх по течению. Мы хлюпали прямо по каменистому дну, против потока, преодолевая сопротивление воды метров тридцать, а то и все сорок. Если Мехмед решит спустить с цепи своих псов, когда охрана поднимет тревогу, этот водный зигзаг основательно подпортит им обоняние и собьет со следа.

Выбравшись на противоположный берег, мы уткнулись в пологий, но коварный подъем. Почва здесь состояла из рыхлого, осыпающегося щебня, вперемешку с уродливыми, узловатыми корнями деревьев, торчащими из земли, словно порванные сухожилия. Я карабкался первым, цепляясь перепачканными пальцами за гибкие стволы кизила, подтягивая свое тело выше. Добравшись до надежного уступа, я развернулся, упал на одно колено и протянул крепкую ладонь вниз. Лукьян вцепился в предплечье мертвой хваткой, и я одним резким рывком выдернул его наверх, едва не порвав ему рубаху на спине.

Спина взмокла, дыхание сбилось в хрип, но когда мы поднялись на следующую террасу, я замер. Впереди, проступая сквозь редеющие клочья утреннего тумана, четко вырисовывался кривой, изломанный силуэт расщепленного каштана. Мой первый ориентир с той самой самодельной закодированной карты, с которой я сверился сейчас и, забегая вперёд, ещё не раз сверялся.

Мощная, оглушающая волна возбуждения ударила прямо в мозг. Сердце ухнуло куда-то в район желудка, а затем с утроенной силой погнало раскаленную кровь по венам. Мои ноги, окончательно забывшие ублюдочную тяжесть кандального железа, словно обзавелись собственным сознанием. Они пружинили, отталкивались от камней, неся меня вперед с такой легкостью, которую я не испытывал уже целую вечность. Чистое, концентрированное чувство абсолютной свободы ударило в голову покрепче любой пшеничной сивухи. Мы перешли рубикон.

* * *

Тропа забрала круто вверх, едва мы отдалились от русла ручья на пару сотен шагов. Под ногами захрустел сухой гравий, щедро перемешанный с острыми, как бритва, обломками сланца. Дорожка причудливо петляла между угловатыми валунами, некоторые из которых своими габаритами походили на добрую конскую голову. Я ставил стопу предельно аккуратно, перенося массу тела на мысок, чтобы случайно не спровоцировать камнепад. Один неверный, скользящий шаг, одна неудачно подвернутая лодыжка — и мы оба полетим вниз, собирая ребрами каждый выступ на этом проклятом склоне.

Я сразу задал жесткий, рваный темп на грани физических возможностей нетренированного организма. Корпус сильно наклонен вперед, руки помогают балансировать при каждом рывке. Прохладный горный воздух со свистом врывался в легкие через открытый рот, царапая пересохшую гортань. В голове монотонно, словно стальной маятник, застучал метроном: раз, два, три… Я методично отсчитывал сотни шагов, мысленно дробя пройденное расстояние на мелкие куски, чтобы обмануть собственный мозг и не думать о бесконечности этого подъема.

Лукьян начал откровенно сдавать уже через полчаса нашего марш-броска. Его дыхание позади меня превратилось в мокрый, булькающий сип, словно у него в глотке застрял кусок сырой шерсти. Толмач судорожно цеплялся грязными пальцами за шершавые выступы скал, рывками подтягивая свое изможденное тело наверх. Его рубаха насквозь пропиталась потом, прилипнув к лопаткам одним сплошным темным пятном. С пересохших, потрескавшихся губ напарника срывалось невнятное бормотание — он не молился и не сыпал проклятиями, он просто пытался вслух считать собственные шаги, превратив этот процесс в трансовую мантру.

— Не ломай темп, — коротко бросил я через плечо, даже не подумав сбавить скорость ни на долю секунды. — Стоит только встать — ноги больше не пойдут. Просто переставляй ступни, одну за другой. Разум отключи. Не думай о том, какая эта гора огромная. Думай только о следующем шаге, посадский.

Лес вокруг нас постепенно сгущался, превращаясь из редкого кустарника в глухую, неприветливую чащу. Могучие дубы и старые кряжистые каштаны сплетали кроны в плотный зеленый купол, сквозь который на землю пробивались лишь редкие, тусклые солнечные иглы. Подлесок ощетинился шипами и жесткими стеблями горного папоротника, они нещадно скребли по ногам и цеплялись за края нашей грубой одежды. Зато эти же колючие заросли служили нам первоклассным щитом — с нижних террас наш зеленый тоннель совершенно не просматривался, скрывая беглецов от случайных глаз.

Солнце успело ощутимо сместиться к зениту. По моим внутренним часам, мы продирались сквозь лес около двух часов. Внезапно деревья расступились, и тропинка вывела нас на голый скальный карниз. Я инстинктивно бросился на живот, больно ударившись коленями о камень, и свободной рукой сгреб Лукьяна за шиворот, силой вминая его в жесткий ковыль.

Внизу, как на ладони, раскинулась долина Дикмен. Отсюда усадьба Мехмеда казалась крошечной игрушечной декорацией: ровные прямоугольники виноградников, беленые фасады каменных построек, наш смехотворный лозяной навес у речки. Я до рези в глазах вглядывался в микроскопические фигурки во дворе. Никакого переполоха. Никто не носился кругами, не поднимал клубы пыли, не седлал в спешке мулов. Механизм поместья работал в штатном режиме. Нас пока не хватились. Настолько убедительно мы себя поставили, что до нас никому пока не было дела.

— Идём, — я рывком поднялся на ноги, быстро отряхивая ладони от сухой земли. — Нельзя терять ни минуты.