Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

class="p1">Мы перебрались в фанзу, устроили места для ночлега, провели связь. Потом нам захотелось есть. Но продуктов с нами никаких не было. Я достал у гражданских ведро картошки, нашел кастрюлю, в которую живущие рядом с нами девушки, кажется, ходили писать, вымыл ее и сварил картошку. Чай вскипятил в ведре. Хлеба достали у девушек, соль была на окне, сала отрезали у гвардейца и покушали. Приближается вечер. Мы топим в фанзе печку.

15 октября 1945 г.

Гвардеец так и не нашел своего одеяла. Кроме одеяла, в этом же узле была кожаная немецкая тужурка, 20 метров мануфактуры, бархатная подушка, простыня, брюки Коренькова и моя чистенькая и почти новая гимнастерка, которую я приберегал к демобилизации и хранил в чемодане гвардейца. Он же положил ее в узел. Теперь я остался в рваной старой гимнастерке, и мне в праздник нечего одеть.

Позавтракали. Никто ничего не делает. Гвардеец уехал узнать, работает ли баня. Думаем помыться.

16 октября 1945 г.

Сидим в Хороле. В бане вчера не помылись, потому что был выходной день. Сегодня мы сходили туда понапрасну, т. к. баня просто закрыта.

Снилась мне гражданская жизнь. В каком-то магазине готового платья я покупал костюм, пальто, шляпу. Потом видел Лиду и Тамару. Будто Лида жила в Ейском доме рабпроса418, что рядом с бывшим педучилищем, почему-то и мы там были с Тамарой, будто ждали квартиру. Дом передвигали, была кругом суета. Дом в конце концов раскололи. Я так устал, что улегся у ног Тамары. Мы решили с нею отправляться жить в ее домик. Появился Юра. Мы с Тамарой предложили ему перебраться жить к Тамаре. А он будто бы жил у Дюжевой и сказал, что он еще с месяц поживет там, а потом переберется.

Дня четыре тому назад я получил открытку от Зины Рассохи и, наконец, письмо от Лидии Григорьевны.

Рассоха 23 августа пишет:

Вчера я получила паспорт, и теперь я опять гражданин, а не воин. Уже 10 дней дома. Все спорили, куда мне идти на работу. Комсомольской работы в станице нет, а дошкольной и подавно. Ехать куда-то Дуся (сестра) не хочет, т. к. даже самого необходимого у меня нет, к тому же и питание сейчас дорого. Пока еще ничего не решено в моей судьбе.

Прошли для Зины времена, когда она разъезжала с майорами то в оперу, то в оперетту!

Лида, как всегда, прислала длинное письмо все на той же тонкой желтой бумаге:

Ты упрекаешь меня, дорогой, а ведь я получила за полгода только сегодня твое первое коротенькое письмо. Ты считал меня отзывчивым другом, и я таким осталась за эти полгода: преданным и любящим твоим другом. Я ждала тебя в Ейск. Ходила по улицам и везде надеялась встретить внезапно тебя. Много всяких – и хороших, и красивых, и грустных (всегда неожиданных) встреч с тобой я напридумывала, преодолевая длинный путь в педучилище, а, верно, настоящая наша встреча ни на одну из придуманных похожа не будет.

Какая же она будет, когда? Как много лет я жду тебя! Уже многие вернулись, а тебя все нет. Прошел всю Европу, всю Азию, видел тысячи новых городов, когда же ты вернешься в наш маленький городишко?

Наша жизнь за эти последние месяцы, когда ты шел все дальше на восток, видел иные города, иные обычаи, иных людей, – оставалась все такой же. Работаем много, много скучаем и мало веселимся и радуемся.

Мы как-то остались с Тамарой вдвоем. Ни друзей, ни знакомых нет. Тебя вспоминаем всегда. И в лунную ночь, когда так тихо и так бесстыже сияет обнаженная луна, и на лимане, когда тихо плещет желтоватая вода, и по дороге на делянку, когда минуем «Левитана», и в театре, и в кино, и на Ленинской, и дома на удобном Тамарином диване, который помнит столько поцелуев и ласк. Ведь все места в Ейске связаны с тобой! Как же забыть тебя?

В техникуме новый директор, присланный из края. Я грущу о том, что не ты. Все надеялись, что ты вернешься.

Пишу, не думая, все что хочется. Ведь я и говорила с тобой так же.

Целую твои родные черные глаза и милые зубы.

Твой друг Лидия.

18 октября 1945 г.

Вчера вечером к нам подъехали еще люди и привезли мне пару писем. Одно от Настеньки Кривоноговой, которую я уже считал потерянной, и от Красовского.

Настенька пишет: «Дорогой Василий Степанович.

Пишу, но сама не знаю, где вы и получите ли мою весточку.

Я не забыла Вас, и, может, на мое счастье, вы получите мою весточку».

Заканчивает она письмо так: «Целую. Твоя Анастасия».

Это интересно. Я был с нею только один вечер и написал ей несколько теплых писем.

В одном из писем Красовскому я просил его, чтобы он узнал об отношениях ко мне Тамары Андреевны. И вот он прислал мне ответ на это письмо. То, что он сообщает, меня совершенно убило. Я под влиянием его письма не спал всю ночь. Не напрасно мне снился сон с гадалкой, которая сказала мне, что я живу с завязанными глазами и что Тамара Андреевна будет отравлять мою жизнь своей копотью.

Вот что пишет Георгий Николаевич:

О твоей просьбе насчет переговоров с Тамарой Андреевной могу сообщить следующее:

1. Я предварительно беседовал с Лидией Григорьевной, которая была удивлена оборотом дела и заявила мне, что это как-то очень опрометчиво с твоей стороны. По ее мнению, Т. А. не собирается выходить за тебя замуж, т. к. отношения между вами «любезные», но не семейные. К тому же вот уже больше года она тебе не пишет, считая этот вопрос утратившим силу.

2. Только что снова говорил с Лидией Григорьевной о твоих делах. Она беседовала с Тамарой Андреевной об устройстве Юры. Тамара Андреевна заявила, что не имеет права это сделать, то ли на правах жены, то ли на правах невесты. И вообще, по заявлению Лидии Григорьевны, «теперь такой дружбы нет» и чтобы ты «оставил заоблачные мечтания». Т. А. стеснена условиями жизни и рекомендует Юру отдать в Суворовское училище.

3. Мое личное мнение: ты по своему складу романтической души не разглядел вовремя, что это была просто «забавная история», и до сих пор лелеял в своем сердце надежды на счастье с Т. А. Ее теперь пугает будничная сторона жизни