Текст и контекст. Работы о новой русской словесности - Наталья Борисовна Иванова

Сходная ситуация и с «почвой». То качество Бродского, которое одни определяют как открытость мировой и, в частности, европейской, в еще большей частности, англоязычной культуре (Е. Рейн, Я. Гордин, в определенной степени А. Кушнер), у других вызывает гневное осуждение: «Как бы культивируется чуть ли не презрение, стремление отделить себя от русской культуры, вписаться в американскую», для него характерен «лингвистический жест отчуждения и сдержанного стеснения, стыда того, что он русский», «Нельзя быть поэтом мирового класса, порывая с почвой, или находясь в таком положении двусмысленности» (В. Кривулин), «Пушкин чем дальше, тем больше, как мы знаем, приближался к почвенническому мировоззрению, то есть его развитие шло противоположно Бродскому» (Ю. Кублановский).

Опять-таки поищем границу, водораздел.

Граница – вся же в идеологии, а потом уже – как следствие – в неприятии поэтики.

Идеологии, разумеется, не всегда выраженной открыто, иногда существующей подспудно.

Вот, скажем, речь заходит о религиозности – или нерелигиозности Бродского.

Мнения, высказывания, ответы на этот вопрос делятся так же, как и по остальным проблемам творчества Бродского. Но один высказывается дипломатичнее и округленнее, другой – резче и определенней. Может быть, наиболее внятно высказался здесь Ю. Кублановский. Благосклонно признавая, что Бродский – «поэт религиозный» (высокая точка), он строго отмечает, что тем не менее «Бродскому иногда не хватает религиозной культуры, такта и вкуса», в результате чего у него появляются «духовные проколы», которые «портят и даже несколько опошляют духовный ландшафт его поэзии» (точка понизилась, «религиозность» Бродского, констатированная ранее, подвергается скептическому анализу), и, наконец, его Бродский – не христианин. Не то чтобы «плохой» христианин или даже с «проколами» – нет, не христианин, а это уже совсем никуда не годится.

Полухина спрашивает – после вышеприведенных мною слов Кублановского о «ландшафте»: «В какой мере тут еврейство руку приложило?»

И хотя Кублановский отвергает «вину» еврейства («тут виной не еврейство»), но логическое развитие его мысли приводит, увы, именно к проклятому еврейскому вопросу. Еще раз подчеркнув, что «еврейская кровь играет тут второстепенную роль» (ага, значит, все-таки? хоть и – второстепенную?), Кублановский многозначительно вспоминает сюжет: «Однажды он мне написал, что его антицерковность продиктована тем, что он жил около Спасо-Преображенского собора и когда пробегал мимо, запах ладана автоматически вызывал у него порыв к рвоте. А ведь мы знаем таких чистокровных евреев, как его друг Анатолий Найман, который все это в себе преодолел и воцерковился». Получается, что если чистокровный еврей преодолел свое еврейство, то это несомненный плюс и пример для подражания; а если он остается сам собой, то это – гордыня (из этого же интервью). Постараемся подвести хотя бы промежуточные итоги. Нарисуем схему.

За

Индивидуализм

Отстраненность

Ироничность

Метафизичность

Философичность

Трагизм

Ум

Глубина мыслей

Культура

Открытость мировой, европейской культуре

Сложная строфика

Растворение в языке, использование его богатств, языковых возможностей

Выспренность

Низкоречие (использование «низких» лексических слоев в сочетании с «высокими»)

Аристократизм

Воцерковленность

«Стремление нейтрализовать всякий лирический элемент, приблизить его к звуку, производимому маятником»

«Искусство есть искусство»

Продуманность

Трагизм

Против

Индивидуализм

Холодность, отсутствие душевного тепла

Ироничность

Псевдометафизичность

Ее отсутствие

Интеллект

Поверхностность

Цивилизация

Космополитизм, интернационализм

Слом русской речи

Искажение русского языка

Выспренность

Грубость

Элитарность

Религиозная свобода

Недостаток непосредственного лиризма

«Отсутствие служения есть искусство»

Механистичность

Духовная опустошенность

4

В печати уже появились отклики – достаточно развернутые – на статью Солженицына (Штерн Л. «Exlibris НГ», 2000, 13 апреля; Ефимов И. «Новый мир», 2000, № 5). Но в этих откликах движущими эмоциональными силами были стремление защитить и отрицать, а если объяснить, то вот что: Бродский не соответствует портрету кисти Солженицына, чьи рассуждения отчетливо напоминают советские (в том числе – судебные) претензии к поэту.

На мой же взгляд, статья Солженицына – не приговор, который нужно оспаривать (хотя и это в видах нашей публики небесполезно), а симптом, который требует ясного понимания. Симптом болезни, зашедшей глубже, чем думали все господа – социалисты, коммунисты, капиталисты. Раскол русской культуры, свидетельствует этот симптом, продолжается; и «гигант» (Солженицын), и «титан» (Бродский) только лишь кристаллизуют вокруг себя и так существующие – нет, не разногласия, а абсолютно разный, противоположный взгляд на мир, Россию, себя самого, наконец.

Что можно объяснить судящему и резко осуждающему, низводящему до ничтожества личность и поэзию Бродского Солженицыну, если Бродский говорил: «Не выносить приговор, тем более когда речь о собратьях по перу. “Не бросай камень в чужой огород” и так далее и так далее» (см. интервью Дэвида Бетеа с Иосифом Бродским. – «Новая Юность», 2000, № 1). Не совпадает не только поэтика, мировоззрение, философия жизни, если хотите, – не совпадает этика. Бродский для Солженицына – не «собрат по перу», не коллега по литературе и не член компании нобелиатов. Он, скорее всего, враг, подлежащий уничтожению. Оружие Солженицына – слово, вот он словом и уничтожает.

Да, конечно, невозможно и благожелательное «понимание» Бродского со многими другими, поэтами и прозаиками, и в разных случаях тому есть разные объяснения. Елена Шварц говорит, что это как «кошка и собака», и оппозиций можно выстроить достаточно (Виктор Куллэ их выстраивает: Бродский – Айги, Бродский – Некрасов, Бродский – Рубинштейн. Что ж, возможны варианты, хотя, на мой вкус, фигуры отнюдь не одномасштабные). Но задача Солженицына – и его отношение как стимул для решения задачи – находится за пределами собственно литературы. «Чуждость» Бродского таит опасность: путь его и поэтика соблазнительны своей успешностью. Боюсь аналогии, возникающей в сознании: но в том, что вызывает гнев и ярость Солженицына, есть много от пушкинского Моцарта – и любовь к уличной музыке, и необязательность, ироничность (в том числе и самоирония), равнодушие к сугубо серьезным задачам… Но ведь вот что любопытно: Бродский под пером Солженицына превращается в… Сальери (холодность, расчетливость и т. д.)! Именно Моцарта нашей поэзии конца века Солженицын переводит в «регистр» Сальери – для чего же? Ведь не соперник же ему Бродский! Ну пусть он совсем иной – так и оставьте его в его инобытии! Нет, акт «отстрела» вызван еще и подсознательным желанием отделаться от Бродского (в одном ряду? как нобелиат, изгнанник, «гений», со своим «мифом»? – увольте). Вряд ли стоило такому гиганту, как Солженицын, подвергать «разъятию» поэзию Бродского – она-то все равно не поддается, не поддается еще и потому, что она (и он) ушли, они там, за облаками, и никакой грозный суд им уже не опасен. Бродский никогда не сможет ответить на нападки