Похоже, придется идти пешком. Дальнейшие мемуары - Георгий Юрьевич Дарахвелидзе

часто — переодетые и загримированные, люди разыгрывают сцены из известных фильмов; но лучшее проявление получил танцевальный флэшмоб, объединяющий несколько десятков человек. Все начинается с того, что один или небольшое количество людей начинает вести себя необычно в толпе — исполнять движения, нехарактерные для повседневности, под музыку, звучащую из громкоговорителей или колонок; затем к нему присоединяются новые и новые люди, до тех пор, пока пространство в центре улицы или помещения не превращается в игровую площадку. За пределом которой находятся непричастные, они отделены от круга невидимой чертой, но могут войти в круг, если перейдут от своего повседневного в состояние игры. Потому и кажется, что взрослые люди ведут себя как дети, обычно флэшмоб организуют молодые люди около 20–25 лет, а еще чаще — подростки, даже школьники среднего и старшего среднего возраста. Характеристика флэшмоба — его спонтанность, как-бы импровизированность, но хорошо подготовленная; они специально делают вид, что все начинается словно неожиданно; чтобы начало флэшмоба ударяло сразу же как шокирующий эффект; и подготовку к нему никто видеть не должен; актеры не должны появляться на глазах у зрителей до того момента, когда они становятся актерами и входят в игровое пространство. Кроме того, «новая новая волна» — это английский флэшмоб.

Мила Кунис продолжила impact восточной женственности на Америку, в котором уже участвовала одна украинка, и тоже Мила (Йовович), но с двумя «л» — как уступка традициям написания женского имени (Людмилла Черина — дальний прообраз). Кунис ворвалась, не делая уступок.

Клуни можно только посочувствовать: в родной для него культуре его поведение может быть воспринято как поведение любителя женщин — то есть, в полностью противоположном ключе от того, что составляет суть его характера, или характера любого мужчины, for that matter. В этом смысле его история вообще персонифицирует предельно драматическое положение американского мужчины — которому, для того, чтобы раскрыть в себе художника, нужно пойти против своей культуры, рискуя быть определенным как «злодей». Поразительно, но и в 2011 году репутацией Джорджа Клуни был «большой ловелас». И когда она говорит: «Буду, как Джордж Клуни», она понятия не имеет, что такое — быть, как Джордж Клуни, это совсем другое.

Не прошло и десяти лет, как они уже были здесь — новые люди, со всеми их айподами, айпэдами, управляться с которыми они умели с ловкостью иллюзиониста, разбрасывать картинки по экрану лишь руками. И они не заметили, что полвека мир превращался в большую деревню, где мужчине говорят, что «настоящий мужчина» — это тот, кто…

Отсюда и потеря веры в соборность, если соборность подразумевает секс и неджентльменское поведение.

Существующие формы государственности держатся на том, чтобы производство продолжалось; если оно остановится, вся экономическая система рухнет. А потому же политики заинтересованы в том, чтобы уровень культуры граждан не повышался, и препятствовать этому — в интересах государства во многих развитых странах. А это говорит о том, что люди надеются только на то, что неминуемое крушение системы случится не на их веку, и такой гнев не настигнет их за то, что они обрекли на своих граждан. Люди фактически принесены в жертву машине — потому как способов решения моральных дилемм, встающих перед человеком в обществе производства на данном этапе развития, уже давно основанном на образах секса и других способах пропаганды материального видения мира, уже давно ни у кого не осталось. 2000-е выглядели так, словно у этой системы осталось несколько лет на то, чтобы урвать последние гроши в момент полного отсутствия какой-либо вертикальной связи для поколения новых молодых людей. Так современная молодежь считает, что ее оставили на произвол, и потому она имеет право вести себя вопреки всем христианским канонам, и ее качеством было накапливать в себе грязь, зачастую мысленно, ненавидеть за это уродство себя и сверстников и переносить вину на родителей, которые их в этот мир забросили. Это замкнутый круг не может быть разорван.

Люди, не находящие абсолютных моральных ценностей вокруг себя, обращаются за ними в сверх-я, и, видя, что там все заражено порнографией, пребывают в ужасе; понятно, что советский человек, веривший в доброту в реальном мире, не нуждался в этом.

Они ничего этого никогда не изживут. Как и те стартовали с невинности и двигались в уродство, не могли себе изжить память о невинности, революция детей-уродов, которые стартовали из уродства и шли к восстановлению невинности, как и в прошлый раз, приведет к полустолетию великих и ужасных художников, которые до конца своих дней будут видеть себя как этаких гротескных creatures, какими видели себя Эйзенштейн или Орсон Уэллс.

Сегодня люди в подростковом возрасте узнают о сексуальной стороне отношений столько, сколько не узнавали до этого, и подступают к экзистенциальному кризису и отчуждению так рано, что этот фильм похож на фильм Антониони, будь он избавлен от тинейджерских проблем. Это и есть достоверный портрет человека конца первого десятилетия XXI века: сотканного из незнания нематериальной стороны жизни и знания материальной, которое раньше можно было получить, но на это требовалось много лет. Общаться с людьми стало невозможно, эмоциональное отчуждение и томление физических тел в материальном мире, про которые снимали режиссеры 50–60-х — это детский сад по сравнению с тем, что пережили дети в 2000-е. Экзистенциальный кризис 2000-х заключался в вопросе: «Почему я такой больной урод?».

Так как они продвинуты в области секса и лучше понимают подоплеку коллективных отношений, они умнее своих отцов — и ненавидят их за то, в какую реальность они заброшены по их вине, пока отцы критикуют их за то, что те прячутся в виртуальной реальности и не хотят выходить в коллективное пространство, где могли проявить доброту и человеколюбие. Естественно, они не хотят — они же прекрасно видят, что в коллективном пространство доброта и человеколюбие не является единственным завершением; они понимают, чего можно ждать от людей, и что гуманизма они сами лишены, и хотели бы его в себе найти, чтобы не быть хуже поколения отцов, но ясно, что гуманизм, к которому те их призывают, изжил себя. Основной конфликт в первом десятилетии XXI века заключался именно в этом кризисе ложного гуманизма — кризисе «гуманизма» как понятия, идущем впереди кризиса его смысла. Наконец-то онтологическая проблема очищается от наносных покровов эпохи Просвещения.

Они не поняли об этом поколении чего-то сущностного, что составляет его характер, совершенно уникальный и не имевший места в ХХ веке: в ХХ веке «хороший человек» и вера в добро и зло было для ряда людей