Созвездие Антура - Анатолий Константинович Белозерцев

А дальше, на западе, — гора Юрма. Она самая высокая в наших местах. За нее даже солнце садится. В июле ее склоны усыпаны костяникой, в августе — малиной. Есть там Чертовы ворота — узкий проход между двумя гранитными скалами. Подходишь и содрогаешься: так тоскливо завывает здесь ветер. Но мы все равно ходим на Юрму.

В горах бегут две небольшие речушки — Киалим и Сак-Элга. В Киалиме целое лето ловим налимов. Они быстрые, увертливые, и бегать за ними с вилками одно удовольствие. А в Сак-Элге водятся хариус и форель. Необыкновенно изящные особы. На Урале форель называют красулей.

А какие у нас сосны! Красные, как закат. И звонкие, как медь, которую выплавляют на нашем комбинате».

Сосны!.. Лешка вспомнил, как однажды весной позвали его в тайгу зори́ть птичьи гнезда. Зори́ть… Было в этом слове что-то необычное, заманчивое. И вот по талой воде в худых ботинках они добрались до ближайшей лесной опушки. Деревья стояли высокие, кряжистые, словно железными клещами вцепились в землю. Посмотрели мальчишки — не забраться. Надумали искать тонкий березняк, а нашли его в глубоком овраге. Глина приставала к подошвам, и ноги, касаясь мокрой кожицы берез, предательски соскальзывали. Скатился вниз Витька, пришлось спрыгнуть и Юре. Лешка упорно лез по стволу, цепко обхватывая его ногами. На одной из развилок заметил свитое из сухих прошлогодних веток гнездо. Протянул руку — из него с шумом выпорхнула серая пичужка.

— Ура, я на-ше-ел! — крикнул Лешка.

— Чего нашел? — спросили снизу.

— Гнез-до!

Он запустил руку в переплетение сухих веток и почувствовал тепло яиц. Они были серые, с черными крапинками. Птаха беспокойно закружила над его головой.

— Клади яйца в фуражку и давай нам! Выпьем их, — скомандовал Юрка.

— Жалко.

— Чего жалко?

— Птенчиков.

— Ну, и оставайся со своими птен-чи-ка-ми, — огрызнулся Витька.

Вспомнил он и другой случай. Вспомнил и улыбнулся.

После войны с картошкой было по-прежнему туго. Мать собрала в подполе полведра последней. Чтобы отходов было поменьше, сварила ее в «мундире» и оставила в кухне на лавке.

Пришел на обед отец, выложил на стол селедку, порезал тонкими ломтиками.

— Ставь, мать, картошку!

А картошки-то нет.

— Может, кто из вас растащил? — брови отца нахмурились.

— Мы не брали, — вразнобой ответили мальчишки.

— Тогда кто же? Может, Алтай?

— Может, — подтвердил кто-то из братьев. — Я видел, как он облизывался.

Отец схватил со стены ружье, загнал в ствол патрон и двинулся к выходу.

Алтая во дворе не было. Отец направился в сад, но и в конуре его не оказалось.

А в это время Лешка, схватив Алтая за ошейник, стремглав мчался к Щербаковым.

— Чего запыхался? — удивился Геннадий, друживший с его старшим братом.

— Знаешь, Алтай съел нашу картоху — папка рассердился, грозится убить его. Пока он ищет во дворе, я — фьють и в сад. Найдется, где схоронить?..

Алтай вырос. Был он из породы волкодавов, и его передали в лесничество. Отец и сейчас смеется: «Ловко ты меня, Лелька, обвел…»

«Написать, что ли, об этом? — ломает голову Лешка. — Да ну, чего доброго засмеют. А вот про пихту, пожалуй, можно». Еще в раннем детстве принес он из тайги крохотную пихточку, посадил в палисаднике перед домом. «Погибнет, — предупредила мать. — Пихте нужна тень и сырость». Но вот вокруг дерева поднялась калина, смородина, и поливал он чуть ли не каждый вечер. Сейчас пихта вымахала выше дома. Заглядывает мягкими пушистыми ветками в окна с резными голубыми наличниками, источая тонкий аромат.

А сколько мороки было с опытным участком?! Лешка выращивал южные огурцы, китайские помидоры, цветную капусту. Позапрошлой весной ударили заморозки, и все погибло. На следующий год он уже караулил, когда придет холод. Вечером закрыл одеждой каждую лунку огурцов, обвязал газетами каждый кустик томатов. В ту ночь не спалось: вдруг мороз и на этот раз все погубит? А осень вознаградила щедрым урожаем. На школьной выставке он получил первую премию.

«О премии писать не стоит, подумают: расхвастался. А про выставку упомянуть можно. И про чучела…»

Когда ему исполнилось шестнадцать, получил он в подарок охотничье ружье. Все последнее время Лешка только и мечтал, когда у него будет свое ружье. И вот новенькое, тульское — в его руках.

Но с охотой получилось то же, что и с рыбалкой. Бывало, уйдет с мальчишками на Богородский пруд, те с утра до вечера с поплавков глаз не сводят, а он то необычный папоротник встретит, то какую-нибудь гусеницу подкараулит.

— Чудак! — смеялись друзья. — Ухи-то из гусеницы не сваришь…

Вот и на охоте. Кругом — озера. Уток немало — было бы терпение. Другие отстреливали по дюжине. А он подобьет одну — давай потрошить. Приносил трофеев меньше всех. Но зато что оставалось у них, кроме воспоминаний? А у него? Вон из-за угла зорко следит за каждым его движением нахохлившаяся сова. Под потолком «летит» кряковый селезень. С комода настороженно смотрит болотный лунь. Со стены «пикирует» крачка. А на столе среди учебников «прыгает» в черно-белом сарафанчике длиннохвостая сорока.

Письмо Лешка закончил так:

«Друзья считают мое увлечение зоологией несерьезным. Дескать, несовременно. Ядерная физика, кибернетика — это да! А что твои жучки-паучки? О них все давным-давно известно… Посоветуйте, как мне быть…»

Недели через три пришел ответ.

«Уважаемый А. Белкин!

Не зная вас, трудно дать какие-либо определенные советы. Хочется сказать одно, науке нужны не просто физики и химики, а физики и химики, преданные своему делу всем сердцем. Только в этом случае от ученого или специалиста будет польза.

Как ядерной физике, химии, кибернетике, так и зоологии нужны люди, преданные ей всем существом. А в том, что они нужны, не сомневайтесь. Пусть вас не смущает, что зоологии известны всякие «жучки-паучки». До Дарвина тоже было немало известно. Кто знает, возможно, и наших современников ждут в этой древней науке неожиданные открытия.

Сообщаем: в Иркутске находится сельскохозяйственный институт, при нем имеется зоологический факультет с охотоведческим отделением.

Желаем вам найти свое место в жизни!

Литсотрудник отдела писем…»

Подпись была неразборчивой. Лешка и не стал разбирать ее.

— Мама, собирай мои вещи! — крикнул он, вбегая с письмом на кухню. — Еду в Иркутск.

— Чего там забыл?

— Поступаю в сельскохозяйственный.

— Он и в Челябинске есть. И от дома недалеко, и профессия хорошая — инженер.

— Федот, да не тот! Здесь технарей готовят, а там — о-хо-то-ве-дов. Понимаешь, сейчас нужны не просто специалисты,