Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

Тарковский явно оберегал меня от козней своего соотечественника – легендарного и скандального режиссера Театра на Таганке, но я не обратила тогда внимания на его предостережения, приписывая их обычной режиссерской ревности. К тому же работа с создателем культового московского театра, известного в советское время по всей стране как «островок свободы», вызывала у меня огромный интерес. Осенью 1986 года я стала переводчицей и ассистентом Юрия Петровича Любимова на постановке «Пира во время чумы» в Стокгольме, затем в Лондоне в Ковент-Гардене на опере «Енуфа» чешского композитора Леоша Яначека и, наконец, на «Мастере и Маргарите».

С первых же дней работы у нас сложились весьма теплые деловые отношения как с самим Любимовым, так и с его женой Каталин Кунц. В Швеции Любимов называл ее Катей, а в разговорах с продюсером Анитой Брундаль – «моей Катькой». Аниту Брундаль Юрий Петрович сразу же окрестил Пуделем из-за ее химической завивки и «кусачего» характера. К пуделям Любимов симпатии не испытывал.

Помню, как мы впервые встречали Любимова с Анитой Брундаль в стокгольмском аэропорту Арланда в 1986 году, куда он прилетел из Швейцарии после премьеры «Енуфы» для постановки в Драматене «Пира во время чумы». По дороге в центр города Анита предложила маэстро заехать в старинный шведский ресторан перекусить. Любимов, узнав, что я не пью водку, незаметно подлил мне ее в бокал с газированной минеральной водой «Рамлеса» (Ramlösa), когда я отлучилась кому-то позвонить по телефону (о нынешних смартфонах никто в ту пору и не мечтал). Я жаловалась официанту, что «Рамлеса» почему-то горчит, а Любимов хохотал на весь зал красивым актерским баритоном и радовался своей шутке как ребенок.

Подобные шутки продолжались и с моим вегетарианством: Любимов незаметно поливал мои овощные салаты каким-нибудь мясным соусом. Через какое-то время ему это надоело, и он вместе со мной с удовольствием хрустел салатными листочками.

Каждое утро Любимов склонял меня присоединиться к нему на утренней зарядке. Перед служебным входом в Драматен он устраивал театр одного актера, делая разминку с приседаниями, прыжками, бегом на месте и всевозможными подтягиваниями. Раньше у входа в театр стояла скамейка (сейчас ее убрали), служившая русскому режиссеру спортивным снарядом. Любимов находился в прекрасной форме: он лихо перепрыгивал через скамейку, сгибался и разгибался… и все это сопровождалось чтением стихов. На протяжении всего репетиционного периода Любимов дразнил меня пушкинскими строками:

От меня вечор Леила

Равнодушно уходила.

Я сказал: «Постой, куда?»

А она мне возразила:

«Голова твоя седа».

Я насмешнице нескромной

Отвечал: «Всему пора!

То, что было мускус темный,

Стало нынче камфора».

Но Леила неудачным

Посмеялася речам

И сказала: «Знаешь сам:

Сладок мускус новобрачным,

Камфора годна гробам».

За свои утренние импровизации убеленный сединами русский режиссер, к тому же неотразимый, импозантный красавец, срывал аплодисменты проходивших мимо оторопевших шведов. Любимов сиял, раскланивался, как оперная дива, и удалялся от немногочисленной публики в лоно театра. В пустом репетиционном зале, а приходили мы всегда раньше артистов, я, будучи совсем не спортивной, но с детства гибкой, села на спор с ним на шпагат. Юрий Петрович ахнул, развел руками: «Ну вы даете!» – а затем оставил меня в покое с утренней зарядкой…

После блистательной премьеры «Пира во время чумы» Любимов подарил мне жемчужное ожерелье с браслетом (у его жены Каталин отменный вкус!) и открытку с благодарностью за «спокойную работу». Судя по его словам, это была высшая похвала.

По настоянию Любимова дирекция лондонской Королевской оперы заключила со мной контракт на период постановки оперы «Енуфа» с 6 октября по 17 ноября 1986 года. Получить разрешение на работу в Англии подданному Королевства Швеции в те времена было довольно сложно, но Любимов не привык отступать, он всегда добивался своего.

На опере «Енуфа» все прошло гладко: выдающийся дирижер, рыцарь Британской империи, обладатель ордена Кавалеров Почета Бернард Хайтинк после премьеры прислал мне письмо с благодарностью за мою чуткость и понимание в такой сложной работе, а также за то, что я помогала сглаживать углы между Любимовым, администрацией и капризными исполнителями. Поясню, что конкретно Бернард Хайтинк имел в виду: Любимов, будучи уверенным в том, что вокруг него никто, кроме меня, ни бум-бум по-русски, частенько выходил из себя, повышал на певцов голос, посылал их по матушке; в лучшем случае называл их отпетыми бездарными идиотами… Мне же приходилось выкручиваться и объяснять избалованным дивам, что это не оскорбление, а всего лишь русский глагол движения «идет», который звучит идентично обидному слову «идиот». Бернард Хайтинк, прекрасно все понимавший, одобрительно кивал мне головой, а после репетиций пожимал руку, приговаривая: «Как я вам благодарен: ведь звезды могут разозлиться, хлопнуть дверью и сорвать постановку, а Любимов – московский царек – не понимает, что своим поведением унижает певцов».

Через два года Юрий Петрович навсегда рассорится с Бернардом Хайтинком. Но на «Енуфе» они относились друг к другу с предельной учтивостью и почтительностью.

Юрий Петрович восхищался трудолюбием балетных артистов и ни в грош не ставил оперных певцов, которые, по его мнению, даром получили свой талант, а на самом деле они законченные идиоты с раздутым самомнением. «Вот полюбуйтесь! – Любимов разглядывал в столовой Ковент-Гардена раскрасневшихся после репетиций балерин, поедающих на обед свои скудные салатики. И затем презрительным кивком головы указал на дородных певиц, на тарелках которых высились горы жирных блюд. – Балетные потеют, трудятся. А эти коровы только жрут! Какое им, к черту, искусство!»

В воскресенье, 9 октября 1988 года, Любимов снова прилетел в стокгольмский аэропорт Арланда, но на этот раз его встречала только Анита Брундаль. До последнего момента я сомневалась, смогу ли вообще находиться рядом с человеком, способным на предательство. Лев Толстой точно подметил: «Когда тебя предали – это все равно что руки сломали. Простить можно, но вот обнять уже не получается».

Предсказания Тарковского, как это ни печально, сбылись. Благодаря уговорам и убеждениям Аниты Брундаль я согласилась приехать в Стокгольм работать с Любимовым на «Мастере и Маргарите». Разорвать контракт с Драматеном и уподобиться Любимову я не могла. С этим театром у меня до сих пор сохранились добрые отношения.

К столетию Ингмара Бергмана, в 2017 году, Драматен выпустил пьесу Эрланда Юзефсона «Одна ночь шведского лета» (En natt