Исповедальная петля - Игорь Патанин

К вечеру, когда за окном зажглись огни Москвы и палата наполнилась золотистым светом заходящего солнца, приехал Ковалев. Михаил услышал его шаги в коридоре еще до того, как дверь открылась — тяжелые, неторопливые, но с характерной особенностью: Дмитрий Анатольевич всегда немного волочил левую ногу, последствие старой травмы.

Когда Ковалев вошел в палату, Михаил сразу заметил, как он изменился. Седины в бороде стало еще больше, морщины вокруг глаз углубились, а в самих глазах поселилась какая-то тяжесть, которой раньше не было. Словно за эти месяцы он пережил что-то, что состарило его на несколько лет.

— Миша! — Ковалев подошел к кровати и крепко сжал его руку. Ладонь была теплой, немного шершавой, с мозолями от работы в архивах. — Слава богу. Мы думали… врачи говорили, что шансов мало.

— Дмитрий Анатольевич, — Михаил почувствовал, как в горле встает комок, — что произошло? Я ничего не помню после октября. Совсем ничего.

Ковалев сел на стул рядом с кроватью, и Михаил увидел, как тот собирается с силами, словно готовясь к трудному разговору.

— Ты ездил в Норвегию с экспедицией, — начал он медленно. — Это был твой проект, над которым ты работал два года. Исследование синкретизма христианства и языческих культов в северной Европе. Помнишь, как ты добивался финансирования? Писал заявки, ездил на конференции, убеждал спонсоров…

Да, это Михаил помнил. Бесконечные совещания, презентации, разговоры с чиновниками от науки. Проект был его мечтой — изучение того, как древние языческие верования трансформировались под влиянием христианства, как старые боги прятались в тени новой религии. Он планировал исследовать церкви региона Финнмарк, где, по его теории, такое смешение было особенно ярким.

— Кто еще был в экспедиции? — спросил он, хотя что-то внутри уже сжималось от предчувствия беды.

Лицо Ковалева стало еще более серьезным.

— Аня Белова из археологии, Томас Вейн, Эрик Ларсен и Хельга Андерсен, специалист по рунической письменности из Бергенского университета.

При упоминании последнего имени что-то пронзило Михаила в груди — острое, болезненное чувство, которое он не мог объяснить. Хельга… В его памяти мелькнуло что-то: светлые волосы, отражающие солнечный свет, серые глаза цвета северного моря, смех, похожий на звон колокольчиков. И еще что-то — тепло, близость, ощущение счастья, которое сменялось непонятной тревогой.

— Хельга, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Мы… мы были близки?

Ковалев колебался, и это промедление сказало Михаилу больше, чем любые слова.

— Да, — наконец признал он. — У вас завязались отношения во время подготовки к экспедиции. Она приезжала в Москву, вы встречались в Копенгагене на конференции. Казалось, что это серьезно.

Серьезно. Значит, он любил ее. И потерял не только память, но и любимую женщину. Но где она сейчас? Почему не навещает его?

— Дмитрий Анатольевич, — голос Михаила дрожал, — что с ними? Почему никто не приходит меня навестить?

Ковалев опустил голову, и в наступившей тишине Михаил услышал только тиканье настенных часов и далекий гул больничной жизни за стенами палаты.

— Миша… — Ковалев поднял глаза, и в них Михаил увидел боль. — Они все погибли. Произошел несчастный случай. Отравление ядовитыми грибами, которые по ошибке приняли за съедобные. Ты единственный выжил, но тебя нашли в коме в заброшенной церкви.

Мир вокруг Михаила закачался, потемнел по краям. Анна, с которой он дружил со студенческих времен, всегда веселая, полная энтузиазма. Томас, с которым он обменивался письмами, обсуждая тонкости средневековой культуры. Эрик, серьезный норвежец с энциклопедическими знаниями. И Хельга… Хельга, которую он любил.

Все мертвы.

А он даже не помнит их последних дней.

— Я… — голос сорвался, — я их убил?

— Нет! — Ковалев схватил его за руку. — Нет, Миша, это был несчастный случай. Грибы в северных лесах иногда трудно различить. Даже опытные грибники ошибаются. Ты не виноват.

Но внутри Михаила уже поселилось чувство вины, тяжелое и холодное, как камень в груди. Он был руководителем экспедиции. Он был ответственен за безопасность команды. И теперь все они лежат в земле, а он сидит в больничной палате и не может вспомнить даже их лица.

— Хочу увидеть материалы экспедиции, — сказал он твердо. — Фотографии, записи, отчеты. Все, что осталось. Может быть, это поможет восстановить память.

— Миша, не стоит себя мучить…

— Мне нужно знать, что произошло. — Михаил попытался приподняться, преодолевая слабость. — Я должен понять, как это случилось. Они доверились мне, а я… я подвел их.

Ковалев долго смотрел на него, и в его глазах боролись разные чувства. Наконец он кивнул.

— Хорошо. Но сначала ты должен восстановиться. Врачи говорят, что тебе потребуется реабилитация, физиотерапия. А потом… потом мы поговорим обо всем. Я покажу тебе все материалы, которые удалось сохранить.

— Удалось сохранить? — Михаил насторожился. — А что не удалось?

— Многое пропало в тот день. Полевые дневники, часть фотографий, образцы. Норвежская полиция провела расследование, но… — Ковалев пожал плечами. — Они признали это несчастным случаем и закрыли дело.

После ухода Ковалева Михаил долго лежал в темноте, слушая ночные звуки больницы: приглушенные голоса дежурного персонала, скрип каталок, стук капель за окном. За стеклом мигали огни Москвы, и где-то там, в этом огромном городе, шла обычная жизнь. Люди работали, любили, строили планы на будущее. А он лежал в больничной постели, как человек, выброшенный из потока времени.

Хельга. Он закрыл глаза и попытался вспомнить ее лицо, но видел только размытые очертания. Зато отчетливо чувствовал боль в груди — физическую, острую, словно кто-то вонзил в сердце нож и медленно поворачивал лезвие.

Медсестра принесла ужин — больничную еду без вкуса и запаха, но есть все равно не хотелось. Михаил попросил принести ему блокнот и ручку. Может быть, если записать все, что он помнит, фрагменты сложатся в целую картину.

"15 апреля", — писал он дрожащей рукой. — "Очнулся после шестимесячной комы. Последнее воспоминание — октябрь, подготовка к экспедиции в Норвегию. Цель: изучение синкретизма христианства и языческих культов в церквях Финнмарка".

Он остановился, глядя на строчки. Что-то в этой сухой формулировке казалось неправильным. Не ложным — но неполным, словно за официальными словами пряталось что-то важное, что он никак не мог уловить.

"Участники экспедиции: Анна Белова (археолог), Томас Вейн (антрополог, США), Эрик Ларсен (историк религий, Норвегия), Хельга Андерсен (рунолог, Норвегия). Все погибли от отравления грибами. Я выжил, но потерял память".

Он был знаком с ними много лет. С Беловой они были дружны еще со студенческих времен, она специализировалась на средневековой архитектуре. Томас Вейн — американский антрополог из Йеля, с которым он переписывался несколько лет. Доктор Эрик Ларсен из Университета