«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

я беспокоюсь каждый раз, не случилось ли с тобой чего, и не ссылайся на то, что занят. Брехня. Ведь всегда можно найти минут 30–40, чтоб написать. Ладно, так напиши о себе, а то мы всё переписываемся исключительно о моей драгоценной персоне. Теперь насчет денег, как говорил покойный кучер Петр. Можно их послать просто – «Гл. почтамт до востребования И. С. Гросману» (но не забудь об этом упомянуть в письме). Ну, будь здоров. Крепко тебя целую,

Вася. 27 февраля

У нас все время собачий мороз, отморозил я себе ухо; до того надоела зима, что смерть прямо.

36

14 марта 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил твое письмо и очень огорчился им. Дорогой мой, я вовсе не взял установку на то, чтобы кончить обязательно осенью, наоборот, я делаю все возможное, чтобы на осень ничего не оставить. Но думаю, что к лету я кончить не успею и оставлю кристаллографию на осень – ведь мне осталось 7 зачетов, и думаю я еще отработать 3 лаборатории. Теперь по-«семейному» поводу. Ей-богу, батько, я не привязан к женской юбке. Если хочешь, то скажу тебе откровенно, как я объясняю себе себя в этом вопросе. Я не удовлетворен во многих отношениях – общественном, личном и прочая, я очень одинок. До женитьбы я так и констатировал – тут плохо, там плохо. Теперь же все свои «горести» я склонен объяснять одной причиной: тем, что не живу вместе с Галей. Знаешь, как в том некрасовском стихотворении: «вот приедет барин, барин нас рассудит»[90]. Конечно, я люблю Галю, но, трезво рассуждая, тяжелое настроение у меня не только потому, что ее здесь нет. Когда она приедет, будет очень хорошо, но не будет совсем хорошо. Так что ты напрасно думаешь, что я строю жизненные планы «на базисе» женской юбки. А когда я себе говорю, что с Галиным приездом сразу все станет хорошо, то я говорю неправду. Это между нами, батько. Как говорят англичане, «говоря откровенно, как мужчина с мужчиной». Что слышно у меня – сдал техническую химию, готовлюсь к докладу «Учение о диалектике и диалектика природы»[91] – это основной доклад нашего семинара[92], надо прочесть массу литературы. После него возьмусь за коллоидную химию и лабораторию термохимии. А затем приступлю к киту, после которого можно будет вздохнуть (если не свободно, то с облегчением), – физической химии.

Батько, меня огорчило твое письмо и в той части, где ты пишешь о себе. Ты, вероятно, плохо себя чувствуешь в связи с затруднениями в работе. Почему бы тебе не поставить вопрос открыто: без поездки за границу ты не можешь продолжать этой работы. Ведь нельзя же от тебя требовать, чтоб ты самостоятельно разработал методику целой новой сложной области. Батько, а что ты думаешь делать, когда уйдешь из института? Оставаться в Донбассе или махнуть в какое-нибудь другое место? Как здоровье Ольги Семеновны, кланяйся ей и передай мои искренние пожелания поскорей поправиться. Неужели целых полтора месяца ей нужно пролежать? (Или это «Владивосток».)

Пиши мне, батько, очень прошу тебя, и не такие строгие письма. Целую тебя крепко, твой Вася.

P. S. Деньги получил.

Вчера здесь произошел случай: утром недалеко от моей избы, на опушке леса, застрелилась девушка: специально приехала из города и застрелилась. Так это страшно было – раннее весеннее утро, яркое солнце, звенят падающие с сосен капли и на белом снегу лежит молодое мертвое существо с развороченным черепом и черными волосами, забрызганными кровью.

Батько, так ты, ей-богу, пиши мне.

14 марта 1929 г.

37

26 марта 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, хочется тебе написать. Мне кажется все, что ты на меня сердишься за что-то. Не знаю только за что. Что нового у меня? Абсолютно ничего. Разве то, что сдал два зачета, закончил лабораторию физической химии, приступаю со вторника к термохимии и прочел вчера доклад на философском семинаре, прочел удачно – слушатели одобрили, а преподаватель дал отзыв «прекрасно». В общем, учеба идет. В остальных смыслах я «не живу», человеческое сознание ограниченно и не может вместить сразу несколько вещей – ничего не читаю, нигде не бываю, никого не видаю. Ох, зато как хорошо будет сдать последний зачет и покончить с учением. У нас уже три дня весна, смешное время, люди в эти дни балдеют, и те, которым абсолютно не на что надеяться, о чем-то мечтают, а те, которым следует плакать, почему-то улыбаются. Хорошее время, я больше всего люблю первые дни ранней весны, когда солнце греет едва-едва и воздух какой-то надломленный – хотя и холодный, но пахнущий теплом. Ну а мне не нужно плакать и печалиться, и поэтому в эти дни мне очень хорошо. Я очень люблю природу, ей-богу.

Мой товарищ Кугель[93] говорил мне, что ему звонила по телефону Липецкая, спрашивала мой адрес, но, очевидно, раздумала приехать, так как ее в моей берлоге не было.

Ты, часом, не собираешься в Москву теперь? Было бы очень хорошо, если б ты приехал.

Не знаю, правильно ли я поступил, на этих днях мне предложили работу, но из соображений учебных я отказался, дело в том, что работа ответственная, требующая большого напряжения, и если б я ее взял, то все мои занятия полетели бы к черту. Я как раз взялся за самый большой зачет на всем факультете – физическую химию. Думаю, что к концу апреля осилю его. После этого фактически университет в основном будет закончен – останутся только «хвосты». Ты знаешь, батько, мне бы очень улыбалось взять практику летнюю в Донбассе, уж больно мне надоела Москва. Но, с другой стороны, я теперь пытаюсь устроить Гале практику в Москве; если это удастся, то мне придется тоже остаться здесь. Если же нет, то не будет смысла сидеть в Москве. Как ты думаешь, у вас там нельзя было б в этом случае устроиться – хотя бы в вашем институте? Я бы лазил каждый день в шахту вместо всех вас?

Ну ладно. Буду кончать. Кланяйся Ольге Семеновне, как ее здоровье?

Пиши мне чаще чем раз в месяц, дорогой мой, ей-богу, это нехорошо.

Крепко тебя целую, твой Вася.

26 марта 1929 г.

38

6 апреля 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил сегодня твое письмо и, в отличие от некоторых, тотчас же отвечаю. Бедная Ольга Семеновна, как же это ее угораздило так неловко упасть – шутка сказать, 10 недель пролежать в гипсе, да еще, вероятно, с сильными болями. Передай ей мое всяческое сочувствие. А ты, батько, на