Век Вольтера - Уильям Джеймс Дюрант

семнадцать лет, причем с таким успехом, что его пригласили Оксфорд и Галле, Фридрих Великий хотел, чтобы он сменил Мопертюи на посту главы Берлинской академии, Екатерина II пыталась переманить его в Санкт-Петербург, а Геттинген хотел сделать его канцлером. Вместо этого он удалился в Берн, служил санитарным врачом, экономистом и главой своего кантона и усердно готовил один из научных шедевров века — «Физиологические элементы человеческого тела» (Elementa Physiologiae Corporis humani), с которым мы еще встретимся.

На протяжении всех этих лет и наук он сохранял набожную ортодоксальность в религии и строгую целостность нравов. Когда Вольтер приехал жить в Швейцарию, Галлеру показалось, что сатана установил свой стандарт в Женеве и Лозанне. Казанова, который соперничал с Халлером в оценке красоты, посетил и Халлера, и Вольтера в 1760 году. Давайте еще раз насладимся рассказом Казановы об этом двойном приключении:

Халлер был крупным мужчиной, шести футов роста и широких пропорций — физическим и интеллектуальным колоссом. Он принял меня очень приветливо и открыл свой ум, отвечая на все мои вопросы точно и скромно…. Когда я сказал ему, что с нетерпением жду встречи с месье де Вольтером, он сказал, что я совершенно прав, и без горечи добавил: «Месье де Вольтер — человек, который заслуживает того, чтобы его знали, хотя, вопреки законам физики, многие люди находят его больше на расстоянии».

Через несколько дней Казанова увидел Вольтера в Les Délices.

«Месье де Вольтер, — сказал я, — это самый гордый день в моей жизни. Я был вашим учеником в течение двадцати лет, и мое сердце радуется, когда я вижу своего учителя».

Он спросил меня, откуда я в последний раз приехал.

«От Роше. Я не хотел уезжать из Швейцарии, не повидавшись с Халлером…. Я держал вас до последнего в качестве bonne bouche».

«Вы были довольны Халлером?»

«Я провела с ним три самых счастливых дня в своей жизни».

«Я вас поздравляю».

«Я рад, что вы поступаете с ним по справедливости. Мне жаль, что он не так справедлив к вам».

«Ах-ха! Возможно, мы оба ошибаемся».

В 1775 году, в качестве своего последнего слова перед миром, Галлер опубликовал «Письма о нескольких последних попытках вольнодумства… против Откровения» — попытку компенсировать «Вопросы к Энциклопедии» Вольтера. Он написал трогательное письмо страшному еретику, приглашая его (тогда ему был восемьдесят один год) вновь обрести «то спокойствие, которое исчезает при приближении гения», но приходит к доверчивой вере; «тогда самый знаменитый человек в Европе будет также самым счастливым». Сам Халлер так и не достиг спокойствия. Он был нетерпелив в болезни, чрезвычайно чувствителен к боли; «в последние годы жизни он пристрастился к опиуму, который, действуя как временное паллиативное средство, лишь усиливал его природное нетерпение». Он страдал от страха перед адом и упрекал себя за то, что так много отдал «моим растениям и другим шутовским забавам». Он достиг спокойствия 12 декабря 1777 года.

III. ЖЕНЕВА

В этом веке Женева не была кантоном в составе федерации; это была отдельная республика — город и внутренние районы — с французской речью и кальвинистской верой. В своей статье о Женеве в «Энциклопедии» д'Алембер с восхищением описывает ее такой, какой он видел ее в 1756 году:

Удивительно, что город, в котором проживает всего 24 000 человек, а на его территории расположено менее тридцати деревень, сохранил свою независимость и входит в число самых процветающих населенных пунктов Европы. Богатый своей свободой и торговлей, он видит, как все вокруг горит, и при этом не чувствует последствий. Кризисы, будоражащие Европу, являются для нее лишь зрелищем, которым она наслаждается, не принимая в нем участия. Связанная с Францией свободой и торговлей, с Англией — торговлей и религией, Женева справедливо судит о войнах, которые эти могущественные государства ведут друг против друга, но она слишком мудра, чтобы принимать чью-либо сторону. Она судит всех государей Европы без лести, обид и страха.

Эмиграция гугенотов из Франции стала благом для Женевы; они привезли с собой свои сбережения и мастерство и сделали город мировой столицей часового дела. Мадам д'Эпинэ насчитала шесть тысяч человек, занятых в ювелирном деле. Швейцарские банкиры пользовались репутацией мудрых и честных людей, поэтому Жак Неккер и Альберт Галлатин, оба женевцы, стали соответственно министром финансов при Людовике XVI и министром финансов США при Джефферсоне.

Управление государством в Женеве, как и в других местах, было сословной привилегией. Только те жители мужского пола, которые родились в Женеве от родителей-граждан, бабушек и дедушек, имели право занимать государственные должности. Ниже этого патрицианского сословия располагалась буржуазия — мануфактурщики, купцы, лавочники, гильдмейстеры и представители профессий. Ежегодно в соборе Сен-Пьер собирались патриции и буржуазия, число которых редко превышало пятнадцать сотен человек, собирались, чтобы избрать Большой совет (Grand Conseil) из двухсот членов и Малый совет (Petit Conseil) из двадцати пяти. Эти советы выбирали четырех синдиков, каждый на год, в качестве исполнительных глав государства. Совершенно бесправным было третье сословие — габитанты, жители, имевшие иностранное происхождение, и четвертое — натифы, родившиеся в Женеве от неродных женевцев. Натифы, составлявшие три четверти населения, не имели никаких гражданских прав, кроме права платить налоги; они не могли заниматься бизнесом или профессией, а также занимать должности в армии или быть мастером в гильдии. Политическая история маленькой республики вращалась вокруг борьбы буржуазии за право занимать должности, а низших классов — за право голосовать. В 1737 году мещане подняли оружие против патрициата и заставили его принять новую конституцию: все избиратели получили право быть избранными в Большой консилиум, который должен был принимать окончательные решения по вопросам войны и мира, союзов и налогов, хотя законодательные акты могли быть предложены только Малым консилиумом; и нативы, хотя по-прежнему без права голоса, были допущены к некоторым профессиям. Правительство оставалось олигархическим, но оно было компетентно в управлении и относительно защищено от коррупции.

Следующей по влиянию после патрициата была консистория, состоявшая из кальвинистского духовенства. Она