Эпоха больших надежд - Данил Астапов

Коллега Рейнольдса, музыкальный критик и исследователь Марк Фишер в книге «Призраки моей жизни. Тексты о депрессии, хонтологии и утраченном будущем» (2021 [2014]) пишет о том, что с разочарованием в идеях прогресса проекции и планы на будущее стали призрачными и невозможными. Изучая современную музыкальную культуру, Фишер вслед за Джеймисоном и Рейнольдсом указывает на то, что повсеместная ностальгия способствует тому, что музыканты не просто создают коллажи из обрывков музыкального прошлого, но и их проекции в будущее также строятся из расплывающихся мечтаний о будущем, но найденные в прошлом. В конечном счете, согласно Фишеру, призрачный ретро-футуризм, склеенный из сотен сэмплов и образов, стал единственно возможным будущим для современной культуры.

Вторая группа состоит из работ, пытающихся критически оценить масштаб и место ностальгии в современности. В данном случае следует выделить две знаковые работы: антрополога Светланы Бойм «Будущее ностальгии» (2021 [2001]) и социолога Зигмунта Баумана «Ретротопия» (2019 [2017]).

В отличие от многих обсуждавшихся выше авторов, Бойм фокусирует внимание именно на феномене ностальгии, предлагая ее базовую типологию. Исследовательница выделяет ресторативную и рефлексивную ностальгию. Если первая связана скорее с желанием вернуться назад и восстановить все, как было (что в большей степени характерно для модернистской концепции времени), то вторая предполагает ощущение временной дистанции по отношению к прошлому. Как показывает Бойм, рефлексивная ностальгия не является эскапистской фантазией, но может служить инструментом критического осмысления опыта прошлого и терапевтическим способом преодоления травматичного прошлого, что исследовательница находит в многочисленных ностальгических обращениях к СССР в России начала 2000-х.

Зигмунт Бауман в своей последней работе «Ретротопия» представил критический анализ современности. Вновь обращаясь к беньяминовскому «ангелу истории», Бауман стремится показать, насколько будущее остается пугающим и лишенным надежды. По Бауману, ностальгия возникает не из неуверенности в настоящем, а именно из-за неуверенности в будущем. Для Баумана это — симптом кризиса современного мироустройства и необходимости радикальных перемен. В противном случае человечество погрязнет в страхе и ненависти, что неизбежно будет продуцировать новые войны и усиление контроля государства (Бауман обращается к образу гоббсовского Левиафана). Единственным выходом, который видит мыслитель, является необходимости консолидации, а не разъединения, в чем также может помочь ностальгия (рефлексивная ностальгия по Бойм), позволяющая дистанцироваться от прошлого и смотреть на него критически.

Ностальгия остается как проблемой, широко обсуждаемой в гуманитарных и социальных науках, так и крайне востребованным товаром на рынке популярной культуры — от видео-игр и аналоговых фотоаппаратов до множества жанров ностальгического кино и ретро-дискотек. Уже не считаясь болезнью, ностальгия продолжает быть крайне востребованным «видом туризма», став, однако, не только развлечением, но и способом критического исследования настоящего и его темпоральности — быть может, и попыткой ее изменения.

5.2. Есть ли сейчас ностальгия по нулевым?

Александра Колесник, историк

Сейчас в исследовательском поле, в том числе в исследованиях ностальгии в музыке, на которых я специализируюсь, периодически возникает тема ностальгии по нулевым. Это относится не только к России, но и ко всему миру. Это очень эксплуатируемые и узнаваемые образы таких гламурных нулевых с отсылками к Кристине Агилере, Бритни Спирс, Мадонне, которые, по сути, ремиксуются у той же Леди Гаги в последнем альбоме. Хотя до этого у нее было много отсылок к более ранним эпохам: семидесятым и восьмидесятым. Попытки проблематизировать ностальгию по нулевым появляются, но отдельного сформировавшегося феномена я, если честно, не наблюдала (речь про исследовательское поле). О ностальгии по восьмидесятым и девяностым уже много пишут и говорят, а вот ностальгию по нулевым сейчас только-только начинают обсуждать.

Хорошо изучены периоды ностальгии по пятидесятым и шестидесятым — те годы были связаны с появлением рок-н-ролла и популярной культуры в более широком смысле. Пятидесятые и шестидесятые — предмет ностальгии как для американцев, так и для жителей СССР, родившихся в это время или позже. Поэтому о ней можно говорить как о глобальной ностальгии — но с оговоркой, что ностальгия эта была очень разная, неоднородная. Нужно иметь в виду, в каких региональных, национальных и географических контекстах страны это изучается.

Очень спорный вопрос, насколько ностальгия по нулевым в принципе возможна в глобальном масштабе. Говорить о ней сейчас, как минимум, рано — надо смотреть, как этот феномен будет развиваться. Как правило, в таких исследованиях обычно проблематизируется период, а дальше смотрят, как разные поколения его воспринимают — для этого нужно время. Но в определенных национальных контекстах, как мне кажется, интерес к нулевым формируется.

Важно иметь в виду, что очень многие тенденции, которые были в России до 24 февраля, либо схлопнулись, либо сильно притормозились. По понятным причинам: отъезд людей, цензура и так далее. Если мы берем период до 24 февраля, то мне кажется, что определенный интерес к нулевым был. Здесь важно понять, насколько в российской массовой культуре нулевые отделяются от девяностых. Если мы смотрим на популярную музыку, видеоклипы и концертные декорации, то нулевые, скорее, представляются логичным продолжением девяностых. Насколько они отделимы — это большой вопрос.

Юлиан Баландин, преподаватель НИУ ВШЭ, политический аналитик

На мой взгляд, сейчас есть ностальгия даже не по нулевым, а по условному 2019 году. То есть ностальгия по временам, когда не было военных конфликтов, по более широким возможностям политического участия, по более высокому уровню интегрированности России в глобальный мир. Я думаю, что потрясение 2022 года может привести к тому, что восприятие нулевых как уникального периода российской истории поменяется. Возможно, что с каждым годом будет расти ностальгия уже, как ни странно, по поздним десятым. Особенно в Москве, которая в тот период стала все больше походить на благополучные европейские города (хотя по Москве нельзя замерять общероссийский настрой).

Я бы сказал, что до 2022 именно нулевые имели образ более или менее идеальной, замечательной, благополучной России. Но сейчас будет все больше и больше попыток вспоминать не столь давние времена — и образ благополучных нулевых как некий конструкт может распасться. Все будут вспоминать двухтысячные в более широком масштабе — с 2000 по 2022 год.

Ольга Малинова, политолог

Логично предполагать возникновение ностальгического отношения к нулевым. Почему? Потому что период «долгих нулевых» совершенно точно заканчивается 24 февраля 2022 года.

Я делала исследование медийного дискурса на предмет того, как трансформировалась память о девяностых после 24 февраля. В этом исследовании у меня оказалось больше представителей нелиберальных групп, потому что либеральный дискурс оказался вне публичного поля, а я делала исследование именно на легальном материале. Оказалось, что для людей с разными политическими установками — для тех, кто приветствует специальную военную операцию, и для тех, кто относится к ней критически, осторожно или печалится по ее поводу — для них всех начало СВО воспринимается как конец прошлой эпохи