Путь Вия. Из Малороссии на Украину - Дмитрий Павлович Губин

Писатели прославляют

Колиивщина стала частью национального мифа благодаря поэме Тараса Шевченко «Гайдамаки» (1841).

В «Предписаниях» (рус. – примечаниях) к поэме Шевченко ссылался на работы, послужившие источником вдохновения: труды Бантыша-Каменского, «Энциклопедический лексикон» А. Плюшара, «Историю Королевства Польского» Е. Бендтке. Также Шевченко пользовался рукописью труда М. А. Максимовича «Сказание о Колиивщине» и польской мемуарной литературой. Среди источников и слышанные в детстве рассказы его деда, который был свидетелем восстания.

В поэме впервые происходит прославление погрома, не скрываются антисемитские и полонофобские интонации, есть и русофобия, хотя и в меньшем объеме.

«Неистовый» Виссарион Белинский в статье «Гайдамаки. Поэма Т. Шевченко» пишет в свойственной для него манере: «…новый опыт спиваний г. Шевченка, привилегированного, кажется, малороссийского поэта, убеждает нас ещё более, что подобного рода произведения издаются только для услаждения и назидания самих авторов: другой публики у них, кажется, нет.

Если же эти господа кобзари думают своими поэмами принести пользу низшему классу своих соотчичей, то в этом очень ошибаются: их поэмы, несмотря на обилие самых вульгарных и площадных слов и выражений, лишены простоты вымысла и рассказа, наполнены вычурами и замашками, свойственными всем плохим пиитам…

Что касается до самой поэмы г-на Шевченко «Гайдамаки», здесь есть всё, что подобает каждой малороссийской поэме: здесь ляхи, жиды, казаки; здесь хорошо ругаются, пьют, бьют, жгут, режут».

А вот его оценка данная знаменитым русским критиком личности Кобзаря: «…здравый смысл должен видеть в Шевченке осла, дурака и пошлеца, а сверх того, горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому» (из письма Белинского Павлу Анненкову).

Николай Гоголь так отозвался о поэзии Шевченко: «Дёгтю много, и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии… Дай язык…» (из работы Г. П. Данилевского «Знакомство с Гоголем»).

В том же духе оценивает поэму в письме к нему от 25 июля 1846 г. приятель Шевченко Пантелеймон Кулиш: «Это торжество мясников, а драма Ваша – кровавая бойня, от которой поневоле отворачиваешься». Он же критиковал «цинизм Шевченко», назвав его музу «полупьяной и распущенной».

Антисемитские нотки звучат и в других произведениях Шевченко:

Поэт сокрушается о «запроданих жидам» родных степях («Розрита могила», 1843) и православных церквях (Тарасова ніч, 1838). Обращается к одной из столиц казачества Чигирину, который спит «повитий жидовою» («Чигрине, Чигрине, всё на світі гине…», 1844), и самой Запорожской сечи, которая «жидовою поросла». (Великий льох, 1845)

Мотив о неправедном богатсве евреев, служивших экономическим агентами польских панов звучит в поэзии Шевченко регулярно:

А препоганії пани

Жидам, братам своїм хорошим,

Остатні продають штани…

(«І виріс я на чужині…», 1848)

Черным для украинского крестьянина – лирического героя Шевченко – становится деть, когда «жиди в селі з грішми (деньгами – Ред.) появились» (Княжна, 1847). Последнюю корову «жидам продав» отец (Сон, 1844). Не ограничиваясь последними штанами и бурёнками, евреи скупают и краденное (Кавказ, 1845).

Однако Шевченко, конечно же, был не последним литератором, писавшим о гайдамаках, Колиивщине и взятии Умани. Григорий Данилевский написал роман «Уманская резня», где не сочувствовал жертвам, а автор бессмертной пьесы «За двумя зайцами» Михаил Старицкий оставил после себя и прозу, правда, на русском языке, на эту тему.

Историки утверждают

Основными источниками, благодаря которым мы знаем об этой кошмарной резне, являются воспоминания очевидцев, чудом избежавших гибели – детей Младановича и нескольких евреев-анонимов.

Их подверг тщательному анализу киевский профессор Владимир Антонович, заметивший, что «современники-мемуаристы, принадлежавшие к потерпевшей стороне, оставили нам лишь яркие картины пожаров, убийств и грабежа, сопровождавших катастрофу; но о поводах, вызвавших эти печальные явления, о причинах, которые довели постепенно народ мирный, земледельческий, стремившийся к прочной, оседлой и хотя сколько-нибудь обеспеченной и спокойной жизни, они или вовсе не упоминают, или же говорят в самых общих выражениях.

По их мнению, страшное народное волнение в Украине было, с одной стороны, плодом якобы дипломатической интриги России, с другой – результатом врожденного будто бы южнорусскому народу варварства, его злой природы и главное – страсти к грабежу».

Так противоречивость оценок оказалась не только в художественной литературе, но и в трудах уважаемых историков.

Но и Антонович не пытается ничего ни приукрасить, ни скрыть. Будучи добросовестным историком, он воссоздаёт картину случившегося и, в частности, персону одного из вождей повстанцев – Гонты.

Изучив и воспоминания очевидцев, и местные источники, он обнаружил, что Гонта был вполне зажиточным казаком, женатым на единоверке и имевшим четырёх дочерей и сына. Так что приходские книги полностью разоблачают придуманную Тарасом Шевченко историю об убийстве жены-католички и сыновей.

Много и другого, сопоставив факты, выяснил этот историк. Например, «в действиях Гонты гораздо более желания смягчить расправу, чем усилить её, и во многих случаях он, очевидно, прибегает к всевозможным компромиссам и хитростям для того, чтобы исторгнуть ту или другую жертву от ярости народного озлобления; он старается оттянуть время, делает распоряжения будто грозные для жертв, но в сущности имевшие целью спасти их и т. п.».

Но, как и полтора века спустя Петлюра, он был бессилен перед собственным войском и не стал перечить «воле народа».

В курсе еврейской истории Семёна Дубнова, своего рода канонической версии, принятой для этого народа, говорится:

«…когда гайдамаки ворвались в город, то они прежде всего бросились на евреев, метавшихся в ужасе по улицам: их зверски убивали, топтали копытами лошадей, сбрасывали с крыш высоких зданий; детей поднимали на концы пик, женщин мучили. Масса евреев, числом до трёх тысяч человек, заперлась в большой синагоге. Гайдамаки приставили к дверям синагоги пушку, двери были взорваны, разбойники проникли в синагогу и превратили её в бойню.

Покончив с евреями, гайдамаки принялись за поляков; многих они перерезали в костёле; губернатор и все прочие паны были убиты. Улицы города были усеяны трупами или изувеченными, недобитыми людьми. Около двадцати тысяч поляков и евреев погибло во время этой уманской резни».

Во времена Железняка и Гонты еще не было кондиционеров, которые «взрывались» и никто не додумался до того, что евреи и поляки сами себя сожгли, но историк Николай Костомаров высказывался в этом направлении, оправдывая действия гайдамаков:

«…Паны, ленясь управлять имением сами, отдавали их в аренду иудеям с полным правом господства над мужиками. И тут-то не было предела истязаниям… Отдавать имения в аренду казалось столь выгодно, что число иудеев-арендаторов увеличивалось все более и более, и Южная Русь очутилась под их властью.(…) Крестьянам не дозволялось ни приготовлять себе напитков, ни покупать их иначе как у жидов, которым пан отдаёт корчму в аренду».

«…Самое ужасное остервенение показывал