Redrum 2016 - Александр Александрович Матюхин

— Господи, у меня скоро клаустрофобия начнется, — выдохнула Аня. — Бред какой-то. Может, это часть экспозиции?

— Странные тогда у них представления об искусстве.

Дверь впереди открылась сама собой. Показалась седоватая голова.

— Идите, скорее, дорогие! — проворковала новая старушка. — Заблудились, небось?

Эти бабушки совсем перестали мне нравиться.

За дверью коридор был узким и темным. Стены как будто окрасились в красный, а потолок окончательно очертился полукругом.

— Что у вас тут творится? — недовольно пробормотала Аня. — Ни указателей, ни окон… как выбраться?

Бабушка — неуловимо похожая на всех остальных, с седоватыми локонами, ямочками на щеках и морщинками вокруг водянистых глаз — картинно положила ладонь на грудь.

— Почему выбраться? Зачем выбраться? — охнула она. — Вы же еще ничего не посмотрели! Как же это? Зашли на минутку и сразу убегаете?

— Насмотрелись, кажется, — отозвался я. — Выведите нас отсюда.

— Да как же это так? Милые вы мои? Мы же тут днями для вас! Только вас же и ждем! Нельзя же вот так сразу! — продолжала охать и причитать бабка.

Я не выдержал, крепко взял ее под локоть, потянул:

— Покажите дорогу, и дело с концом.

Я хотел поднять ее, а вернее думал, что она поднимется сама, но старушка не двинулась с места и всё продолжала бормотать что-то, охать, ахать, хвататься свободной рукой за сердце. Волосы растрепались и рассыпались по морщинистому лбу. Я потянул снова, но ничего не произошло. Старуха как будто вросла в стул.

— Чтоб тебя!

Дернул еще раз, посильнее, не заботясь о правилах приличия.

— Вам… Что вы делаете… По коридору… Прямо… Хватит уже… Налево… Налево, слышите?!

Раздался чавкающий звук, резко дыхнуло смрадом. Задние ножки стула приподнялись, будто отрывались от чего-то мягкого и липкого, и я увидел под ними дырки, из которых вдруг толчками выбилось и растеклось по полу что-то ядовито-белое, склизкое и мерзко пахнущее.

— Я же говорила, милые мои, дорогие! — заверещала бабушка, свободной рукой поочередно поправляя прическу и хлопая ладонью по сердцу. — Говорила же, прямо идите! По коридорчику! Экспозиция! Одним глазком!..

Я увидел большие и испуганные Анины глаза, отступил от старушки, запнулся. Свет мигнул, на секунду макнув нас в темноту, а когда загорелся вновь, бабушка сидела на стуле, как ни в чем не бывало, сложив руки на коленях и чуть склонив голову. Волосы аккуратно собраны в пучок на затылке. В морщинках на лице блестят капельки пота. А под старушечьими ногами, обутыми в изношенные коричневые ботинки, медленно расползается по полу жижа гнойного цвета.

— На экспозицию, милые? — спросила старушка надтреснутым голосом.

— Что?

— Билетики предъявляем! — сказала она, и посмотрела на меня большими водянистыми глазами. — Билетики есть?

А ведь глаза у нее точно такие же, как у всех смотрительниц тут…

Мы почти побежали по коридору в противоположную от бабки сторону. Я толкнул плечом следующую дверь, первым оказался в коридоре, поскользнулся на чем-то влажном и темном, едва не упал. Здесь всё вокруг было влажное. С потолка гулко капало. Старушка на стуле в пенсне и с папироской в зубах, обрадованно закричала ломающимся до хрипа голосом:

— Явились! Желают посмотреть! Всех к нам! Туристы, туристы!

Я ударил ее по щеке ладонью — скорее от испуга, чем от злости. Голова старушки дернулась, пенсне слетело, а за пенсне оказалась пустая глазница, из которой вдруг толчками потекла та самая гнойная жижа. Бабушка принялась растирать жижу ладонями, втирать в морщины, размазывать по подбородку и вокруг носа, облизывать серым языком, продолжая бубнить:

— Заблудились, что ли? Ну, так мы вам подскажем! Нам все равно делать нечего! Сидим тут целый день! Наша работа — подсказывать и наблюдать! Вот мы и наблюдаем, ага.

Аня за моей спиной вскрикнула.

Неожиданно стены коридора изогнулись, вздрогнули, будто были сделаны не из кирпича или бетона, а, например, из желе. В некоторых местах набухли пузыри, с которых сочилась влага.

Нас толкнуло вперед, я едва не упал. Аня ударилась плечом о стену, стена мягко подалась под ее весом и лопнула с громким хлопком и чавкающим звуком. Из дыры нас окатило мощной струей густой жидкости, в нос ударила невыносимая, тошнотворная вонь, от которой сделалось дурно, перед глазами потемнело. Аня закричала. Из дыры в стене вывалилась старушка на стуле — мы ее уже видели, остроносую, злую. Она не падала, а так и повисла горизонтально, как приклеенная, вертя головой и размахивая руками:

— Не убегать, не убегать, кому говорят!

Я бросился к Ане, едва сдерживая позывы рвоты. Хотел схватить, прижать к себе, вытащить из этого места. Густая белая жижа, облепившая её, стекала, как раскаленный воск или мёд — сдирая, соскабливая с Ани кожу. Аня не просто кричала — она орала. Я никогда не слышал такого жуткого болезненного крика:

— Жжет! Я не могу двигаться! Помоги! Помоги мне! Жжет!

Желудок как будто проткнули иглами. Я упал на колени в полуметре от Ани. Меня вырвало. Глаза залило слезами.

— Вам направо, милые!..

— Вертайтесь к двери с табличкой! Ни шагу назад!..

— Недолго осталось, два поворота налево, по коридору, мимо МарьИванны…

— Это же наша работа — подсказывать!..

Аня упала. Кожа слезала с нее рваными окровавленными лохмотьями. Сползали волосы, обнажая череп. Она протянула ко мне руку — ее тонкие, красивые некогда пальцы оказались в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видел, как растворяется кожа, сползают ногти, плавятся золотые кольца, как кровь и мясо перемешиваются с гнойной жижей, и всё это капает и растекается по полу. Вывалились глаза, отслоились мышцы, глазницы наполнились жидкостью.

— Помоги! Пом…о…ги…

Я стоял на коленях и наблюдал, как Аня растворяется. Ее нижняя челюсть отвалилась с чавкающим звуком, повисла на лоскуте мышц и упала. Хлюпнул на ковер язык.

Старушки разом захохотали. Коридор пришел в движение, содрогнулся в спазме, сжался и с силой протолкнул вопящую Аню куда-то вглубь себя, в темноту. Я вскочил было следом, но желудок свело вновь, голова закружилась, меня стошнило раз, второй, третий, пока изо рта не потекла тонкая струйка едкой желчи.

Дрожащей рукой вытащил из кармана мобильник — связи не было. Отшвырнул. Схватил зажигалку. Чиркнул. Пламя дрожало, но не гасло. Повернулся к сидящей в углу старушке: она хохотала.

Коридор задрожал, сжался и разжался вновь, будто это был пульсирующий сосуд. Анин крик оборвался. Я повернулся и понял, что