Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Ирландец поцокал языком.

– Как она осталась сиротой – это отдельная история, – упрямо продолжила Мэри. – Настоящая леди, эта Рокси Рассекс, и не думайте, будто она у мужлана на побегушках! Да я вам расскажу о паре штук, которые она устроила…

– Довольно! – крикнул Эбенезер, затыкая уши. Обернулся даже глухой охотник. – Нижайше благодарю вас за гостеприимство! – проорал ему поэт. – Я не хочу показаться невежливым и неблагодарным, но у мисс Мангаммори есть новости о моей давно потерянной сестре, и я умру от тревоги, если она и дальше будет о них молчать!

Харви вопросительно взглянул на Мэри.

– Чем этот малый расстроен?

– Он не единственный бедолага, который попался на крючок, – отрезала женщина. – У него самого имеются важные для меня новости, но истории эти длинные и запутанные, здесь не место их выкладывать. Пусть дожидается, пока мы поедем.

Однако охотник разделил протесты Эбенезера.

– Ничто так не радует меня, как хорошо закрученная история, грустная или забавная, пустячная или глубокая! Коли речь о деле личном или неприятном, то что с того? Дорога в Небо терниста, и мне сдаётся, на ней полно коровьих лепёх. А что касается длинны – тьфу на неё! – Харви воздел крючковатый палец. – Паршивая история длинна, даже если её расскажешь за миг, а хорошая – коротка, пусть и излагается со дня Святого Свитина до дня Михайлова[365]. Ха! Говоришь, запутанная? Неужто она более замысловата и поразительна, чем хитросплетения жизни, кои хорошая история запутывает, чтобы распутать? Нет, давай-ка выкладывай её, а вы, сэр – вашу, и позор обоим вам, что ещё не начали! Прядите и морочьте, пока над Заливом не взойдёт Собачья звезда[366]; добротно изложенная история – это болтовня богов, которые видят суть и смысл земной жизни, это паутина мира, основа основ… Иисусе Христе, господа, люблю я истории!

Красноречие старого друга произвело впечатление даже на мисс Мангаммори, и, хотя её мрачность лишь усилилась, когда он закончил, то была уже мрачность не упорства, а ворчливого согласия, и Мэри уступила – истории прозвучат, когда изжарятся куропатки.

– Дело в том, – громко обратилась она к Харви, – что у тебя, быть может, найдётся сказать не меньше, чем у нас. Среди прочего ему и мне интересен метис Буль. У господина Кука имеется к нему какое-то загадочное дело, пусть он и начнёт, а мы с тобой потом добавим, что сможем. Но не раньше, чем будут готовы птички.

При имени Билли Буль лицо Харви Рассекса просветлело, а при упоминании фамилии Эбенезера он чуть прищурился.

– Не тот ли вы поэт, который отдал всё своё имущество?

– Тот самый, – ответил Эбенезер, более не смущаемый опознанием. – Можете ждать обеда, если угодно, но коли мне начинать, то прямо сейчас и приступлю – слушайте, кто желает. Я расскажу, почему не только моя, но жизни всех белокожих в Провинции могут зависеть от того, отыщу ли я за месяц дикаря по имени Кохункоупретс и склоню ли его внять голосу человеческого рассудка.

Далее он поведал о пленении их компании на острове Бладсворт, о грандиозном заговоре беглых негров и враждебно настроенных мэрилендских индейцев, о своих отношениях с Дрепаккой и Куассапелагом, а также об особом статусе Тайака Чикамека в триумвирате. Коротко, сколь позволила сложность предмета, Эбенезер изложил историю вражды Чикамека с англичанами, сказал об иронической судьбе троих его сыновей и вытекающей ненадёжности нынешнего места старика в заговоре. Мэри Мангаммори и Харви Рассекс были полностью захвачены повествованием; если бы Макэвой уже не знал большей части изложенного и не был потому в состоянии обращать внимание на посторонние вещи, куропатки неизбежно сгорели бы на вертеле.

– Пресвятая Мария, правильно ли я понял, – недоверчиво спросил Харви, – что вы должны в течение месяца доставить на остров Бладсворт Кохункоупретса или другого парня, иначе дикари сожгут двух заложников?

– Сожгут троих, – подтвердил Эбенезер. – Они находятся на острове Бладсворт из-за меня.

Оба слушателя вопрошающе взглянули на Макэвоя, который потупился и произнёс, безусловно, слишком тихо для охотника:

– Я обязан мистеру Куку жизнью, это правда. Одному Богу известно, достаточно ли я герой, чтобы не пренебречь долгом.

– Дело в том, – закончил Эбенезер, – что вскоре, когда начнётся война, мы все лишимся скальпов. И есть основания полагать, что начнётся она, как только истечёт этот самый мой месяц. Мне кажется, им глубоко безразлично, разглашу ли я их замысел; похоже, они считают, что наше ополчение не ровня их войску.

– Тут они правы, – заявил хозяин. – Копли и Николсон отказались помочь Нью-Йорку даже после резни в Скенектади, и глупо ждать подмоги от Андроса в Виргинии или от квакера Уильяма Пенна – те будут только рады, если негры и дикари перебьют нас, хотя сами имеют шансы оказаться на плахе следующими. – Харви покачал головой. – Хуже всего то, что честный человек не может ненавидеть мерзавцев за всё это. Если бедолагу гонят с законного места, и давят, и давят, а уж тем паче – заковывают в кандалы и продают, как ломовую лошадь, то право слово, ему естественно сражаться с гонителем, коли осталась хоть капля духа. Я не особо хочу лишиться скальпа, господа, но клянусь, что в этом деле наполовину стою за индейцев.

– Как и я, – поддакнула Мэри.

– И я, – сказал Эбенезер, – не только потому, что на их стороне справедливость, но и потому, что в каждом из нас живёт преизрядный дикарь. Однако, как вы говорите, скальп лучше сохранить, чем потерять. Поэтому я должен найти сыновей Чикамека: Берлингейм, как я знаю, сущая Сирена, если надобно кого-то убедить, а этот Кохункоупретс, коли он правда перешёл к англичанам… Мой план – воззвать к его новым привязанностям и, если изловчусь, отправить назад к Ахатчвупам как кающегося блудного сына – пусть займёт своё место в качестве принца кровожадного царства, где постарается повлиять на Куассапелага с Дрепаккой и, быть может, предотвратить резню. Авантюра рискованная, но в чрезвычайных обстоятельствах требуются отчаянные действия, а пока Мэри или вы оба не расскажете ваши истории, я не буду знать о Кохункоупретсе ничего, кроме того, что он бросил свой народ ради какой-то англичанки, в точности так, как до него поступил его брат Маттассин… – Поэт осёкся и