Письма. Том I. 1828–1855 - Святитель, митрополит Московский Иннокентий

прочее время проживали в разных местах. 125 дней, конечно, не мало времени, да и не много; если взять в расчет то расстояние, которое теперь разделяет наш. с Вами, те трудности, какие можно встретить на сем пути и перемены образа путешествия, 125 дней — не много. Но как ни продолжителен был путь наш, мы кончили его счастливо, здорово и благополучно, так что мы не видали, можно сказать, даже неприятностей; многие из нас поздоровели, даже и г. Озеров теперь гораздо здоровье, так что перестает чувствовать простуду. Г. Озеров, а ныне иеромонах и благочинный Американских церквей, достоин всякой похвалы: деятелен, усерден, скромен, благочестив, строг к себе и снисходителен к другим, — словом, какого нельзя лучше желать для здешнего края; он и смотрителем и главным учителем в новооткрытом нами Духовном училище. Сочиняет проповеди и беспрестанно занимается беседами с Колошами, и не без успеха: человек до 80 уже просят о крещении их; но я не спешу. И прочее, приехавшие со мною, очень хороши, особенно взятый мною из Иркутской семинарии г. Тыжнов, который занимается изучением Кадьякского языка, и с таким усердием, что в 4 месяца успел очень много. Живет совершенно по-монашески; он не хочет жениться, но хочет поучиться в Академии; и я за его усердие готов содействовать его желанию, если он сделает свое дело.

Весною я быль в Кадьяке, и порадую Вас, что Кадьякцы, как Вы изволили читать в моей брошюре, теперь совсем не то, что они были за два года. Они, как они выразились передо мною, «теперь начинают выходить из темного места на свет», и в некоторых из них видны умилительные знаки обращения и раскаяния. Чрез день собираюсь в путешествие, для обозрения епархии, которое продолжится до 16 месяцев. Сначала пойду на острова, потом в Петропавловск, и оттуда намереваюсь проехать чрез всю Камчатку и в марте быть в Охотске.

Сотрудникам Вашим: отцу инспектору, отцу протоиерею Феодору[53] и отцу Петру[54] прошу объявить мое искреннее почтение и благодарность за их любовь ко мне. Бога ради, молитесь о нас, да не будет пребывание наше здесь всуе. О, хотя бы сколько-нибудь послужить для славы Божией! Преданный Вам

Иннокентий, Е. Камчатский.

Мая 1 дня 1843. Новоархангельск.

Р. S. Покорнейше Вас прошу объявить мою искреннейшую, сердечную благодарность и почтение отцу ректору Агапиту[55]. С удовольствием бы написал ему особое письмо, но право некогда. Завтра идем в поход.

Письмо 34

Милостивый Государь, Андрей Николаевич!

Письмо это есть последнее из всех, какие я ныне писал в Poccию (и ровно 50-е); и потому я хочу поместить в нем все то, что не писал или забыл написать в письмах к нашим, т. е. нашему Владыке и другим. Я должен бы (по надлежащему) начать письмо мое к Вам изъяснением чувств моих к Вам, но если я начну писать об этом, то же самое выйдет из письма моего к Вам, что вышло ныне у меня в письме к одному моему доброму приятелю. Я сел писать к нему и думал написать кой-что о себе, писал-писал-глядь, — бумаги не стало, а еще ровно ни слова не сказал, где я, и здоров ли и проч. Стал читать и что же? Вышло, что я писал к нему же и об нем же самом и об его домашних и как мы проводили время. Точно так, если мне и теперь дать волю сердцу моему, то пожалуй и на двух листах не скажу ни слова. Но пора к делу.

Все, что я сделал и намерен сделать, Вы увидите из официальных бумаг[56] и из письма[57] нашего Владыки, он верно покажет Вам его.

Я писал, что человек до 80 Колош просят о крещение и что я не спешу этим делом. Но вот сегодня вышла у Колош драка, даже война, где двое убиты и четверо ранены. И один тоен Наушкетл, главный зачинщик всей ссоры, в оправдание свое начальнику здешнему говорить, что если бы его окрестили в Пасху, чего он желал, то ничего бы этого не было. С первого взгляда покажется: в самом деле, напрасно мы его не окрестили; тогда, может быть, и не было бы этого несчастья (что даже очень вероятно). Но вот причины, почему мы не окрестили его. Во-первых, он еще не совсем научен и очень не основателен, даже глуп; во-вторых, он хочет креститься не иначе как, чтобы у него быль крестный славный правитель и обдарил его так же, как это было со старшим братом его, а мы именно этого-то и не хотим, чтобы дарить крещающихся: подарить одного иди дать богатого крестного одному, надобно дать и всем. А где же мы возьмем подарков или столько богатых крестных? Да если бы и нашли, то это будет значить, что мы их заманиваем, а не убеждаем. И притом все желающие креститься, кроме этого тоена, не просят о подарках. В самом же деле ссора или война вышла от того, что многие из них пьяны были. (С 1843 года наша компания и английская условились не давать Колошам водки, даже не потчивать их. Ах! какое это будет благодеяние для диких. Но, кажется, перестанут давать и ранее нового года — после сегодняшней войны, и дай Бог)![58]. Настоящая же причина ссоры очень замечательна: у Колош считается за смертельную обиду — ежели при Колоше говорить что-нибудь про его умершего отца или деда, лучше его самого прибей. Один из тоэнов, сидя на рынки, разговорился и что-то сказал про отца Наушкетля, не видя что тот близ его и может слышать его. Наушкетль, будучи пьян, услышал речи об отце своем и тотчас вступился; тот замолчал и даже на ругательство Наушкетля ни слова не отвечал. Наушкетль ушел с рынка, ругаясь, и в отмщение научил своего брата, также пьяного, ругать публично того, кто говорил про его отца. Но этот ничего не слыхал и не знал. Но племянник его, слыша, что ругают его дядю, не вытерпел, тоже будучи не трезв, вступился и ранил смертельно крикуна-ругателя, который чрез нисколько часов и помер. Теперь закон или обычай Колош и общий всем диким требовать непременно крови за кровь, и вот убийцу убили, а он, умирая, ранил четверых. И дело еще не кончилось, потому что из раненых один едва ли оживет, а если помрет, то непременно неудовлетворенная сторона потребуете жертвы или выкупу.

В этой войне,