Родительская тетрадь - Ольга Старушко

и рассказать про залпы их орудий

по немцам, приходившим убивать,

про выдержку и доблесть, чувство долга

бойцов, ещё не знавших: отступать

придётся нам, держа за пядью пядь,

покуда в спины не задышит Волга.

Ещё вдали не разглядеть рейхстаг.

Ещё не скоро там взовьётся флаг.

И Паулюс пока что не зашёл

в его неназываемый котёл.

Блиндаж на склоне как разверстый рот,

как замерший во времени приказ.

И в нём навечно сорок первый год,

и каждый год, когда стреляют в нас.

А школьники вернутся в Уренгой.

Нет, их не проклянут и не осудят.

Не скажут каждому: отныне ты – изгой,

в музеи, к памятникам —

больше ни ногой,

в глаза смотреть не смей

приличным людям.

Но ведь они втроём не с потолка

свалились на потребу бундестагу.

Так чья руководящая рука

им выправляла на проезд бумагу?

Кто наставлял и кто слова вставлял,

чтоб их произносили, выступая?

Как незаметно подошли мы к краю:

Великая О-те-чес-твен-на-я

убита.

Есть Вторая Мировая.

В лесах, полях, болотах, блиндажах

лежат не найденные до сих пор, лежат.

Теперь, выходит, им лежать во лжи?

Бульдозеры ломают блиндажи,

и на горячий, на ревущий свет

выходят все, кого на свете нет,

поскольку были произнесены слова,

что враг их и не думал убивать.

Встаёт контуженный

и насмерть обожжён,

встаёт расстрелянный,

заколотый ножом,

и кто с ранениями, кто без рук, без ног —

хрипят: не на того напал, сынок.

И горек их вопрос, и страшен глас:

ты сожалеешь об убивших нас?

Мы не за то, сопляк, отдали жизни,

чтобы за наших правнуков взялась

вся кодла, что тоскует о нацизме,

о свастике, эсэсовском кресте

скулит, сапог вылизывая панский,

и так же брешет яростно о тех,

кто убивал в Донецке и Луганске.

Когда они придут, ты так же сдашь

и Сталинград, и Крым, и тот блиндаж?

Чувство дома

Когда на нас спускают всех собак,

взыскуя покаяния и плача,

и наизнанку, словно абырвалг,

историю страны моей иначат,

шельмуют нас с оттягом и с посолом,

я думаю о маме и отце:

станочный папин вспоминаю цех

и мамины призаводские школы.

Они детьми увидели войну:

бомбёжки, холод, голод, страх. И фрицы.

Они ту пору до сих пор клянут,

какое там – простить и примириться…

И мама помнит бабушку в слезах,

когда вернулся дед-связист из Праги

со старшим сыном. Папа помнит, как

другую бабушку спасли в крутом овраге,

когда вели в германский эшелон,

как дом горел, как выжгли всю деревню.

И это им фашистам бить поклон?

Страна моя, откуда эти бредни?

Бить будут нас! Да, будут. В гриву, в хвост.

Смотри на них. Вот Виктор, вот Мария.

Война их наградила в полный рост:

ему – туберкулёз, ей – малярия,

но радовались солнечной поре,

когда страну отвоевали деды.

Отец студентом на Сапун-горе

встречал десятилетие Победы.

В вечерней школе мама аттестат

парням из заводских цехов вручала.

Букет на выпускной великоват —

не обхватить и в две руки. Начало

семейной жизни согревало их:

пусть общежитие, построят дом —

                                        и двушка.

Всего-то скарба было на двоих:

два чемодана, чайник и подушка.

Живи, работай! Что за времена:

растить детей и персики для внучки,

идти домой не с пузырём вина,

а с новой книгой каждую получку.

И не его, и не её вина,

что в одночасье рухнула страна,

когда не о труде, а о деньгах

людей вокруг призвали думать резко,

и сразу стал первейший олигарх

последний из директоров советских.

Давно не слышно заводских гудков,

и корабельный винт не пенит воду,

и лишь тяжёлый мат крановщиков

витает над разграбленным заводом.

Наследье разом обратилось в прах,

тут выжить бы, да как? Да хоть убейся.

Коллеги умирали в отпусках

бессрочных – лишь бы капал стаж

                                        для пенсий.

А тот, кто выжил, молча в трюмы лез,

жёг лёгкие волокнами асбеста

на сухогрузах греческих: в ЕС

таким судам не находилось места.

Их тени всё стоят у проходной.

Родители мои пока со мной.

Не дай Господь мне снова испытать

те дни, когда очнёшься вдруг со стоном:

в чужой стране твои отец и мать,

и родина отрублена кордоном.

Я содрогаюсь, думая о маме.

Ей правда повезло с учениками:

они её медсёстры и врачи —

все те, кому теперь её лечить,

но ни кровинки на её лице.

Я беспокоюсь о своём отце:

о каждом миокардовом рубце

за каждый с мясом вырванный станок,

за каждый цех, причал, за каждый док.

Когда на части разрывают псы,

страна моя – и на тебе рубцы.

Когда мои пошли голосовать

на референдум вежливого марта,

отец отрезал: нет пути обратно.

Да хоть солому есть, сказала мать.

Мне кажется, ты всё ещё больна,

очнувшись ото сна, моя страна.

А вдруг наш дух пока ещё не смог

воспрянуть после стольких испытаний?

Так сублейкоз съедает костный мозг

фиброзной, ни на что не годной тканью,

и организм убьёт любой пустяк.

А тут ещё и спляшут на костях.

Нам никогда спокойно не дадут

мечтать о мире, где в почёте труд,

растить сады, чтоб по весне цвели,

учить детей и строить