Одиночка. Том 7 - Дмитрий Лим

— Ты забрал активы Барановых?

— По правилам дворян и войны. Все активы перешли к нам.

— Ладно, — я помассировал виски. — Ладно, с деньгами потом решим. Сейчас мне нужно переговорить с сестрой…

В этот миг послышался звук закрывающейся двери, а ещё через мгновение в холл вошёл Дима Крог.

Гость посмотрел на меня. Секунду. Две. Три. Потом его лицо расплылось в улыбке — широкой, искренней.

— Громов, — он шагнул ко мне и хлопнул по плечу. Так хлопают, когда рады видеть: не «приветствую, коллега», а «блин, ну ты же живой». — Ты живой. Реально живой. Я не верил Усу, когда он сказал. Думал, это ловушка. Или галлюцинация. Или ещё какая-то херня.

— Не галлюцинация, — улыбнулся я. — Реально я.

— Реально ты, — Крог отступил на шаг и окинул меня взглядом. — Ты изменился.

— Все это говорят.

— Потому что это правда. Ты… другой. Не знаю, как сказать. Такой же, но другой. Как будто кто-то взял тебя и…

— Отполировал, — подала голос Катя.

— Да, — кивнул Крог. — Именно. Отполировал. Ну и хрен с ним, с полировкой. Главное — ты живой. Едрить-колотить, ты живой!

— Как ты узнал? — спросил я.

— Ус позвонил, — Крог убрал руки в карманы куртки. — Двадцать минут назад. Сказал: «Хозяин вернулся». Я подумал, что он спятил. И вот — ты. Живой. С лицом человека, который не спал месяц, но при этом отдохнул.

— Отличное описание.

— Я старался.

Крог оглядел холл. Его взгляд скользнул по мраморному полу, по хрустальной люстре, по книжным шкафам, по карте на стене. Я видел, как у него чуть дёрнулся уголок рта: не улыбка, а что-то вроде «ну ты даёшь».

— Ус перестарался, — сказал он.

— Ты думаешь?

— Дворец. У тебя дворец. Месяц назад тут была развалюха, в которой крыша текла, а теперь — дворец. С мрамором. С хрусталём. С обогреваемыми дорожками. Ты видел дорожки?

— Видел.

— У тебя обогреваемые дорожки, Громов. Обогреваемые. Я не знаю, зачем они нужны, но они есть. И это… — он покачал головой, — в общем, я рад, что ты жив и здоров, Саш. И Катя тоже.

Я не знал, что ответить. Крог иногда говорил такие вещи: серьёзные, глубокомысленные, совершенно не вписывающиеся в его обычный образ циничного мужика. И каждый раз я забывал, что за маской «всё пофиг» у него была голова, которая работала лучше, чем у большинства.

— Дим, — я сел обратно на ступеньку. — Ты же пришёл не просто повидаться?

Крог замер на секунду. Потом его лицо вернулось к обычному: чуть кривая улыбка, чуть прищуренные глаза, вид человека, который знает больше, чем говорит.

— Нет, — признал он. — Не просто.

— Что случилось?

— Игнатий Сергеевич, — Крог произнёс это имя так, будто оно было спицей, которая застряла у него в горле. — Вызывал тебя.

— Вызывал меня?

— Он сказал: «Передай Громову, что я хочу его видеть. Немедленно».

— Прямо так и сказал?

— Прямо так. Без эвфемизмов, без дипломатии, без «если вам будет удобно». Просто: приходи.

Я посмотрел на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на Крога.

— Зачем? — продолжил я. — Нельзя отложить встречу?

— Не знаю, — Крог развёл руками. — Игнатий не объясняет, зачем. Он только приказывает, без объяснений: приди, сделай, не делай. Зачем — это ты должен сам выяснить, когда придёшь.

— И что будет, если я не пойду?

— Ты серьёзно? — Крог засмеялся. Коротко, резко, без радости. — Громов, ты пропал на месяц. Вернулся из ниоткуда. А ты спрашиваешь, что будет, если ты не пойдёшь к человеку, который может сделать так, чтобы ты вообще перестал существовать?

— Логично, — кивнул я.

— Не логично. Очевидно. Это разные вещи. Логика — когда ты думаешь и приходишь к выводу. Очевидность — когда вывод бьёт тебя по лицу, и тебе не нужно думать.

— Когда?

— Сегодня, — Крог посмотрел на часы. — Он сказал: «Сегодня. Вечер. Не опаздывай». Я не знаю, сколько у тебя времени, но если он сказал «вечер», значит, у тебя есть максимум пара часов. А может, и меньше.

Прекрасно. Просто прекрасно. Я вернулся после месячного отсутствия, из другой реальности, и у меня есть «пара часов» до встречи с одним из самых влиятельных людей в системе дворянства, который, судя по всему, уже терял терпение.

— Где? — спросил я.

— Как и всегда — Новгородский кремль, — назвал адрес Крог. — Не забыл, где это?

— Знаю.

Я кивнул, но внутри меня что-то дёрнулось. Не страх — нет, страх был для тех, кто не знал, что такое настоящий ужас. Это было хуже. Это было осознание. Медленное, тяжёлое, неотвратимое осознание, которое накатывало, как волна: сначала просто вода по щиколотку, потом по колено, потом по грудь, и ты понимаешь, что уже не стоишь на дне, а тебя несёт, и ты не можешь ничего с этим сделать.

Игнатий Сергеевич. Сильнейший системный охотник.

Я не знал его настоящих характеристик и навыков, но я чувствовал опасность. Тем же способом, которым чувствовал опасность в разломе, тем же способом, которым чувствовал взгляд Кравцовой на затылке. Интуиция, усиленная восприятием, шептала мне: он сотрёт тебя в порошок.

И тут моё восприятие, моя прокачанная до предела память, мой прокачанный до безобразия интеллект подкинули мне кое-что, о чём я старался не думать с момента возвращения.

Люди Игнатия. Не мои. Чужие. Охотники, которых я не знал. Они вошли в разлом, я получил задание и…

Я их убил.

Люди Игнатия. Его люди. Его охотники. Его подчинённые. И я их убил.

Вероятность того, что Игнатий знает, — девяносто семь процентов. Вероятность того, что он знает, что это сделал именно я, — восемьдесят четыре процента. Вероятность того, что он вызвал меня не для того, чтобы поболтать, — девяносто девять и девять десятых процента.

Оставшиеся ноль целых одна десятая процента — это вероятность того, что он просто хочет поздравить меня с возвращением и подарить торт.

Я не люблю торты.

— Саш? — голос Крога вернул меня. — Ты чего?

— Ничего, — я