После развода. Право на тебя - Натали Нил

Я смотрю в окно на голые ветки и серое осеннее небо, а сама чувствую на себе слишком внимательный взгляд мамы. Она у меня получше самого современного рентген аппарата будет.

— Что случилось?

Её голос звучит мягко, но настойчиво, и я знаю, что отделаться общими фразами не получится. Мама всегда спрашивает не «как дела», а сразу в точку, безошибочно находя ту самую трещину, которую я так тщательно маскирую от всего мира.

— Всё хорошо, мам, — грею ладони, обхватив чашку, и прячу глаза.

Мама качает головой, и седая прядь выбивается из-под заколки. Мама машинально заправляет её за ухо — жест, который я помню с детства.

— Марта, ты можешь провести кого угодно, только не меня.

— Правда, — пожимаю плечами и делаю глоток чая, обжигая язык. — Вот, зараза… Всё нормально, мам. Работа, дом, ничего особенного. Всё, как всегда.

— У тебя глаза потухшие, — говорит она без упрёка, просто констатируя факт так, как констатируют очевидное: небо голубое, вода мокрая, у моей дочери мёртвый взгляд. — Я тебя слишком хорошо знаю, детка. Сегодня ты улыбаешься, шутишь, а внутри... как тогда. С Кириллом всё хорошо? Он тебя не обижает?

— Мам, — я невольно фыркаю, потому что представить Кирилла, обижающего кого-то, просто невозможно, — он идеальный. Серьёзно. Заботливый, внимательный, красивый, успешный... Чего ещё желать?

— Идеальных людей не бывает, — мама улыбается уголками губ. — А уж мужчин — особенно. Поверь мне, я с твоим отцом достаточно прожила, чтобы это знать.

Я молчу, глядя, как в чашке кружатся чаинки, и чувствую, что долго не продержусь. Мама умеет ждать — этому её тоже научили годы, — и её молчание давит сильнее любых расспросов.

Наконец, я поднимаюсь, подхожу к окну и упираюсь взглядом в детскую площадку внизу. Молодая женщина качает коляску, и я отвожу глаза.

— Я оперировала Эльдара.

Говорю это стеклу, не оборачиваясь, и за спиной повисает тишина. А потом раздаётся мамин вздох — тяжёлый, больше похожий на стон.

— Господи... Принесла же нелёгкая этого... — она обрывает себя, но я и так знаю, какое слово она проглотила. — И что с ним было?

— Авария, — разворачиваюсь и опираюсь задом на подоконник, впиваясь пальцами в холодный край. — Пневмоторакс, гемоторакс, множественные переломы рёбер. Привезли ночью, а я была на смене.

Костяшки моих пальцев белеют от напряжения.

— Он был очень плохой, но мы его вытащили, — продолжаю ровным, почти безразличным тоном. — Сейчас стабилен, опасности для жизни нет.

Мама сканирует меня, и в её глазах я вижу всё то, что сама не хочу признавать. Она молчит, ждёт, и это ожидание ощущается почти физически. И я вдруг чувствую, как та стена, которую так старательно выстраивала последние дни, начинает крошиться. По кирпичику, по камешку, по песчинке — осыпается под маминым молчаливым взглядом.

— Я не хотела его оперировать, — голос всё ещё ровный, но уже какой-то чужой, будто не мой. — Палыч заставил.

Обрываю себя. Хватит. Достаточно.

Мама медленно поднимается из-за стола, подходит ко мне и мягко, но настойчиво разжимает мои пальцы, вцепившиеся в подоконник.

— Посмотри на меня, — говорит тихо, и я подчиняюсь, поднимаю глаза.

В маминых — та же боль, что и у меня. Только выдержанная, отстоявшаяся годами, как старое вино — всё ещё крепкое, но уже без резкой горечи.

— Я очень благодарна Эльдару, — произносит она, и это признание даётся ей непросто, я вижу. — За папу. Если бы не его деньги, не его связи, не та клиника... Папа бы никогда не восстановился. Ты же помнишь, какой он был после инсульта. Что я тебе говорю? Ты всё лучше меня знаешь. А сейчас только палочка. И это настоящее чудо. За это чудо я благодарна твоему бывшему мужу и буду благодарна до конца жизни.

Она замолкает, и её пальцы крепче сжимают мои ладони.

— Но за то, что он и его чёртова семья сделали с тобой... — мамин голос твердеет, словно в нём появляется стальной стержень, — я готова убить его своими руками.

У меня перехватывает горло, и я не могу выдавить ни слова.

Она не даёт мне вклиниться:

— После того выкидыша ты еле выжила. И я даже не про тело — тело врачи собрали. А вот душу... Ты помнишь, чего стоило вытащить тебя обратно? Ты хоть помнишь это, Марта?

Помнила ли я?

Фантомная боль вдруг прошивает низ живота — резкая, жгучая, совсем как тогда. Я непроизвольно прижимаю ладонь к этому месту, хотя там давно ничего нет: ни боли, ни ребёнка.

Мама разрывалась тогда между мной и папой. Она металась между нами, и седины в её волосах прибавилось.

Мне было плевать на всё: себя, университет, диплом, будущее. Плевать на Дашу, которая приезжала, врывалась в палату как ураган, орала на меня, трясла за плечи, обзывала Эльдара последними словами — мразью, ублюдком, трусливым куском дерьма, который бросил меня, когда я больше всего в нём нуждалась. Я просто лежала, смотрела в потолок и мечтала об одном — чтобы меня больше не было на этом свете.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Помню, — выдыхаю я одними губами, и мамина кухня медленно проступает сквозь темноту: запах корицы, серый свет за окном, тёплые мамины руки на моих ледяных пальцах. Мама притягивает меня к себе и обнимает.

— Он не стоит твоих нервов, — шепчет мама мне в волосы. — Не стоит ни одной твоей слезы. Ты выкарабкалась. Ты сильная. Ты построила новую жизнь. Не дай ему всё это снова разрушить. Слышишь меня? Не дай.

Я киваю.

–– Я, по-твоему, дура?

–– Нет, Марта. Но, понимаешь… Такие мужчины… они как яд, как едкая щёлочь, разъедают душу. А ты любила его так, как любят один раз. Я же видела. Во всём первый… Такого не забыть, не вытравить. Просто помни, что они с тобой сделали, что он ни разу тобой не поинтересовался, ни разу не появился. Помни, детка. А если ты забудешь, я напомню. И ему тоже…

В груди будто старый шрам вдруг разошёлся по шву…

Глава 30

В ординаторской тихо, пахнет кофе и антисептиком — привычная смесь, от которой уже не