Темные аллеи. Окаянные дни - Иван Алексеевич Бунин

На олеандрах – вешний алый цвет.

И он дремотно ноет, воспевая

Зной, олеандр, герань и тамариск.

Сидит как ястреб. Пегая абая

Сползает с плеч… Поэт, разбойник, гикс[76].

Вон закурил – и рад, что с тонким дымом

Сравнит в стихах вершины за Сиддимом[77].

20. VIII.08

Люцифер[78]

В Святой Софии голуби летали,

Гнусил мулла. Эректеон[79] был нем.

И боги гомерических поэм

В пустых музеях стыли и скучали.

Великий Сфинкс, исполненный печали,

Лежал в песках. Израиль, чуждый всем,

Сбирал, рыдая, ржавые скрижали.

Христос покинул жадный Вифлеем.

Вот Рай[80], Ливан. Рассвет горит багряно.

Снег гор – как шелк. По скатам из пещер

Текут стада. В лугах – моря тумана…

Мир Авеля! Дни чистых детских вер!

Из-за нагих хребтов Антиливана

Блистает, угасая, Люцифер.

20. VIII.08

«Открыты окна. В белой мастерской…»

Открыты окна. В белой мастерской

Следы отъезда: сор, клочки конверта.

В углу стоит прямой скелет мольберта.

Из окон тянет свежестью морской.

Дни все светлей, все тише, золотистей —

И ни полям, ни морю нет конца.

С корявой, старой груши у крыльца

Спадают розовые листья.

28. VIII.08

Художник

Хрустя по серой гальке, он прошел

Покатый сад, взглянул по водоемам,

Сел на скамью… За новым белым домом

Хребет Яйлы и близок и тяжел.

Томясь от зноя, грифельный журавль

Стоит в кусте. Опущена косица,

Нога – как трость… Он говорит: «Что, птица?

Недурно бы на Волгу, в Ярославль!»

Он, улыбаясь, думает о том,

Как будут выносить его – как сизы

На жарком солнце траурные ризы,

Как желт огонь, как бел на синем дом.

«С крыльца с кадилом сходит толстый поп,

Выводит хор… Журавль, пугаясь хора,

Защелкает, взовьется от забора —

И ну плясать и стукать клювом в гроб!»

В груди першит. С шоссе несется пыль,

Горячая, особенно сухая.

Он снял пенсне и думает, перхая:

«Да-с, водевиль… Все прочее есть гиль».

1908

«В полях сухие стебли кукурузы…»

В полях сухие стебли кукурузы,

Следы колес и блеклая ботва.

В холодном море – бледные медузы

И красная подводная трава.

Поля и осень. Море и нагие

Обрывы скал. Вот ночь, и мы идем

На темный берег. В море – летаргия

Во всем великом таинстве своем.

«Ты видишь воду?» – «Вижу только ртутный

Туманный блеск…» Ни неба, ни земли.

Лишь звездный блеск висит под нами – в мутной

Бездонно-фосфорической пыли.

〈1908〉

Рыбалка

Вода за холодные серые дни в октябре

На отмелях спала – прозрачная стала и чистая.

В песке обнаженном оттиснулась лапка лучистая:

Рыбалка сидела на утренней ранней заре.

В болоте лесном, под высоким коричневым шпажником,

Где цепкая тина с листвою купав сплетена,

Все лето жила, тосковала о дружке она,

О дружке, убитой заезжим охотником-бражником.

Зарею она улетела на дальний Дунай —

И горе забудет. Но жизнь дорожит и рыбалкою:

Ей надо помучить кого-нибудь песенкой жалкою —

И Груня жалкует, поет… Вспоминай, вспоминай!

〈1906–1908〉

Баба-Яга

Гулкий шум в лесу нагоняет сон —

    К ночи на́ море пал сырой туман.

Окружен со всех с четырех сторон

    Темной осенью островок Буян.

А еще темней – мой холодный сруб,

    Где ни вздуть огня, ни топить не смей,

А в окно глядит только бурый дуб,

    Под которым смерть закопал Кощей.

Я состарилась, изболелась вся —

    Десять сот годов берегу ларец!

Будь огонь в светце – я б погрелася,

    Будь дрова в печи – похлебала б щец.

Да огонь – в морях мореходу весть,

    Да на много верст слышен дым от лык…

Черт тебе велел к черту в слуги лезть,

    Дура старая, неразумный шлык!

〈1906–1908〉

Дикарь

Над стремью скал – чернеющий орел.

За стремью – синь, туманное поморье.

Он как во сне к своей добыче шел

На этом поднебесном плоскогорье.

С отвесных скал летели вниз кусты,

Но дерзость их безумца не страшила:

Ему хотелось большей высоты —

И бездна смерти бездну довершила.

Ты знаешь, как глубоко в синеву

Уходит гриф, ужаленный стрелою?

И он напряг тугую тетиву —

И зашумели крылья над скалою,

И потонул в бездонном небе гриф,

И кровь, звездой упавшую оттуда

На берега, на известковый риф,

Смыл океан волною изумруда.

〈1906–1908〉

Христя

Христя угощает кукол на сговоре —

За степною хатой, на сухих бахчах.

Степь в горячем блеске млеет, точно море,

Тыквы светят медью в солнечных лучах.

Собрались соседи к «старой бабе» Христе.

Пропивают дочку – чай и водку пьют.

Дочка – в разноцветной плахте и в монисте,

Все ее жалеют – и поют, поют!

Под степною хатой, в жарком аромате

Спелого укропа, возятся в золе

Желтые цыплята. Мать уснула в хате,

Бабка – в темной клуне, тыквы – на земле.

〈1906–1908〉

Кружево