Оттепель. Действующие лица - Сергей Иванович Чупринин

порядку, «по которому все жены изобличенных изменников родины право-троцкистских шпионов подлежат заключению в лагеря не менее, как на 5–8 лет»[2314], должны были бы взять и П., но ее не тронули. То ли потому, что ее союз с Бабелем не был официально зарегистрирован, то ли нашлись влиятельные заступники, но П. даже должностей не лишилась, продолжая проектировать метровокзалы, а во время войны строила тоннели на Кавказе.

Параллельно же — как не все, конечно, но многие жены репрессированных — писала слезницы вождям, из года в год, вплоть до 1948-го, подавала запросы в НКВД, чтобы получить стандартный ответ: «Жив, здоров, содержится в лагерях». Время от времени с нею даже связывались какие-то сомнительные очевидцы, уверявшие, что, мол, действительно жив и, более того, будто бы просил передать любимой жене приветы.

Развидняться стало только после смерти Сталина и устранения Берии. Случайно узнав, что создана правительственная комиссия по реабилитации, 5 января 1954 года П. направила Генеральному прокурору заявление с просьбой «пересмотреть дело И. Э. Бабеля для возможности облегчения его дальнейшей участи»[2315] и через десять дней узнала, что дело действительно пересматривается. По прокурорскому запросу в поддержку Бабеля высказались Е. Пешкова, И. Эренбург, В. Катаев, и по Москве, — 30 июля пишет жене Б. Пастернак, — пошли слухи, что Бабель «жив и выйдет на свободу»[2316].

18 декабря его действительно реабилитировали, однако, когда П.

спросила о судьбе Бабеля, человек, который выдал мне справку, взял ручку, на полях лежавшей на столе газеты написал: «Умер 17 марта 1941 года от паралича сердца» — и дал мне это прочесть. А потом оторвал от газеты эту запись и порвал ее, сказав, что в загсе своего района я получу свидетельство о смерти[2317].

О том, что ее обманули в очередной раз и что Бабель на самом деле был расстрелян в Бутырке еще 27 января 1940 года, П. узнает только в 1984-м, и опять-таки почти случайно, но биться за возвращение имени своего мужа в литературу начнет сразу же после его реабилитации.

Удалось далеко не все, конечно. Конфискованные рукописи (а это 15 папок, 11 записных книжек, 7 блокнотов с записями) так и не вернули. Но уже в 1955 году одной из первых была создана Комиссия по литературному наследию Бабеля — во главе, правда, с К. Фединым, который от своих обязанностей по обыкновению отлынивал, но при участии очень деятельного И. Эренбурга. И в 1957 году вышло первое «Избранное» с эренбурговским предисловием. И, всякий раз с трудом, превозмогая чиновное сопротивление, архивные публикации Бабеля все-таки стали появляться в периодике. И писать о нем начали — К. Паустовский во «Времени больших ожиданий» (Октябрь. 1959. № 3–5), И. Эренбург в книге «Люди, годы, жизнь», Ф. Левин в первой монографии (1972).

Сама П. все время оставалась как бы за кадром: от публичных выступлений отказывалась и 11 ноября 1964 года даже не села в президиум вечера, посвященного 70-летию Бабеля. Тем не менее этот вечер в Доме литераторов — «зал был битком набит, фойе заполнено тоже. Все двери из зала в фойе были открыты настежь, чтобы те, кто не попал в зал, смогли хоть что-то услышать»[2318], — запомнился как триумф и писателя, и его вдовы.

А она в 1965 году вышла на пенсию, стала одним из соавторов неоднократно переиздававшегося учебника «Тоннели и метрополитены» (1975), составила (вместе с Н. Юргеневой) сборник «И. Бабель. Воспоминания современников» (1972, 1989), встречалась и с отечественными исследователями биографии Бабеля, и с иностранными, так что, — свидетельствует П. Блейк, — еще в 1960-е КГБ снабдил ее квартиру «жучками» — ее общение с иностранцами записывалось на пленку.

Жизнь оказалась долгой, и в возрасте 87 лет П. в 1996 году перебралась к внуку в Сарасоту, штат Флорида. Давала там интервью кино- и теледокументалистам, а главное — выпустила воспоминания «Семь лет с Исааком Бабелем» (1996 — на английским языке, 2001 — на русском) и написала гораздо более развернутую книгу «О Бабеле — и не только о нем», вышедшую уже посмертно.

Такая судьба — семь лет любви и семьдесят лет памяти о ней.

Соч.: О Бабеле — и не только о нем: Я пытаюсь восстановить черты. М.: АСТ, 2013.

Погодин (Стукалов) Николай Федорович (1900–1962)

П., неоспоримо, как многим казалось, главный драматург эпохи социалистического реализма, всего лишь год проучился в станичной начальной школе, но, — как он вспоминает, — «инстинктивно тянулся к писательству»[2319] и в 1920 году принес свою первую заметку в ростовскую газету «Деревенская беднота». Так оно и дальше пошло — работал репортером в ростовской же «Трудовой жизни»[2320], разъездным корреспондентом в столичной «Правде» (1924–1932). А там и маленькие пока сборники очерков появились — «Казаки», «Кумачовое утро», «Красные ростки» (все 1926).

Из журналистских впечатлений о строительстве Сталинградского тракторного завода выросла, собственно, и написанная буквально за неделю первая пьеса «Темп» — во МХАТ ее не взяли, зато в Вахтанговском поставили, и с большим успехом (1930). Поездка на Златоустовский металлургический завод обернулась «Поэмой о топоре» (1931), на Горьковский автозавод — пьесой «Мой друг» (1932), на Беломорканал — бодрой комедией «Аристократы» про «перековку» вчерашних уголовников (1934).

Самые удачные пьесы и сценарии П. и дальше так рождались — по социальному заказу, который надо было либо угадать, либо поспеть вовремя. Так, узнав в 1936 году, что А. Толстому, А. Корнейчуку, А. Афиногенову и В. Киршону правительством поручено создать драматургические произведения о Ленине и революции, А. сам напросился в эту группу и, сочинив «Человека с ружьем» (1937), который триумфально прошел и по сценам, и на следующий год по экранам страны, вырвался в лидеры отечественной Ленинианы.

Как, впрочем, и Сталинианы. Симпатизирующие П. мемуаристы рассказывают, впрочем, будто светлый образ Иосифа Виссарионовича, с которым Ильич «советуется» на каждом шагу, и в эту пьесу, и в «Кремлевские куранты» (1940) П. вставил чуть ли не под давлением «товарищей из ЦК»: «Там, — сообщает его невестка О. Северцева, — не было Сталина, там был только Ленин. И был большой скандал, его в ЦК или еще куда-то вызывали и велели вставить Сталина. И тогда пошли какие-то там диалоги <…>. В общем, тоже сильно возмущался по этому поводу всегда…»[2321]. Но так ли это важно, если спектакли по пьесам П. двинулись от Москвы до самых до окраин, на автора нахлынуло богатство, по тем временам фантастическое, а его статус упрочился и орденом Ленина (1939), и Сталинской премией 1-й степени (1941).

В автоматчики партии, как их позднее станут называть, П. однако же не подался, так