Годы паники. Как принять верное решение, когда все говорят «пора рожать» - Нелл Фриззелл

Родительство – одно из немногих совершенно необратимых человеческих решений. Даже если вы отдаете ребенка на усыновление или под опеку, позволяете увезти из страны или он умирает, вы все равно в каком-то смысле остаетесь родителем. Сталкиваясь с подобной реальностью, крайне разумно решить, что вы этого не хотите. Это разумное, логичное, может, даже альтруистическое решение, учитывая огромное ядовитое бремя, которым стало человечество для нашей обитаемой планеты. Но я не была ни рациональна, ни разумна, ни альтруистична в тот день, когда велела отцу оставить надежду. Я примеривала на себя добровольную бездетность из-за страха, что это все равно случится против моей воли. Если у меня кончатся время и возможности, думала я, с тем же успехом я могу признать это решение своим.

В кафе на вершине холма с видом на искусственный водоем и очистные сооружения я говорю матери, что мне жаль, но, возможно, я никогда не сделаю ее бабушкой. Она печально улыбается. Гладит меня по голове. Внезапно я захлебываюсь слезами и смотрю, как они капают на пластиковый садовый стол между нами. Гнев и жестокость уступают место печали. Вероятно, потому, что мама стремится уверить меня, что она не возражает, я ощущаю нутром груз вины и утраты, который неизбежно сползает в жалость к себе. Она говорит, что в ее учительской жизни было полно маленьких детей, ей все равно, что подумают подруги, все равно, как я буду жить, при условии, что я буду счастлива. Я так благодарна, эта доброта приносит такое облегчение! И в то же время без деревянных стропил чужого мнения, по которым можно вволю погрохотать молотком, с которыми можно побороться, я вынуждена предстать перед фактом: перспектива бездетного будущего делает меня неуверенной; может, даже несчастной.

* * *

Такие колебания в подходе легко счесть непоследовательностью или ненадежностью, списать обе крайности на «просто ощущения». В действительности это меняющееся, неверное, ненадежное ощущение абсолютно неотделимо от «потока». Это сама суть чудовища. Когда время, обстоятельства и биология вынуждают задаваться вопросом, чего ты хочешь от будущего, ты вынуждена смотреть в лицо непредсказуемости жизни. Мы не знаем, что случится, и поэтому не можем сказать, чего хотим. Поскольку обстоятельства изменчивы, будут колебаться и чувства. Человеческая жизнь неопределенна. Уверенный переход на ту или иную сторону любого решения может казаться проявлением силы, но в действительности любая позиция так же хрупка, как созревший одуванчик. И, давайте говорить честно, принимать решение насчет ребенка – сущий ад.

Как выразилась Терри, «чем дольше живу, тем больше уверяюсь, что решение родить ребенка – штука небинарная; думаю, мы принимаем его и отказываемся от него чаще, чем готовы признать».

Так что – да, я сказала одному родителю, что не буду рожать ребенка, и была уверена, будто это мой выбор. Я сказала другому родителю, что не буду рожать ребенка, и почувствовала его не своим. Здесь нет противоречия: это правда.

Интересный вопрос в другом: почему я вообще ощущала потребность говорить об этом с родителями? Почему чувствовала, что задолжала им объяснение? Почему считала своим долгом обеспечить их потомками? Они оба решили иметь детей с другими людьми, оба размазали нуклеарную семью по стенам, как цистерну кетчупа. Так почему же я все равно ощущала, словно огорчаю их, не заводя собственную «нормальную семью»? Несмотря на то, что я семнадцать лет прожила бок о бок с их катастрофическими отношениями и в девять лет умоляла их расстаться, стоя на лестнице; несмотря на фантастические примеры одиночного материнства, бездетной взрослой жизни и нетрадиционного совместного родительства, которые видела вокруг себя, я все равно считала должным извиниться перед родителями за то, что до сих пор не нашла хорошего мужчину и не родила. Я по-прежнему паниковала из-за того, что могу не успеть сделать это «правильно». Я по-прежнему хотела для начала найти надежного партнера.

* * *

Тем летом, после дурных вестей, я пережила странное приключение – прогулку с обоими родителями. Возможно, вы не видите в этом ничего экстремального, но на тот момент они практически не общались пятнадцать лет. Даже на дне моего рождения. Однако в то время отец готовился вылететь с черного хода второго развода – и, как делают многие, пользовался возможностью помириться с последней женщиной из тех, с кем расставался. А именно – с моей матерью.

Бесспорно, грязи разгребать пришлось бы немало. Почти два десятка лет их отношения были самыми несовместимыми, неприятными и временами самыми бурными, какие я только видела в жизни. Каждой мышцей и каждым органом до сих пор помню тот жесткий, разъедающий стресс, наполнявший меня, когда я сидела за обеденным столом, в спальне, в машине, на лестнице или перед диваном и слушала вопли, ругань, шипение, глухие удары, безжалостную войну их ссор, длившихся часами. Они выбегали друг за другом в сад, размахивая каким-нибудь носком, или листом бумаги, или полупустой банкой, которая в тот момент работала как фокальная точка для их взаимной ненависти, разочарования, фрустрации и жалости к себе. Они ломали кресла. Они пробивали дыры в стенах. Ссорились из-за чего угодно, от майонеза до музыки, от биологии до жизни после смерти. Никогда больше я не видела двух людей, так же сцепившихся во взаимном недовольстве, однако не способных и не желающих из этой сцепки высвободиться.

Наконец за три недели до моих школьных выпускных экзаменов они расстались. Момент подобран феноменально дерьмовый, настолько явно подгадан, чтобы насолить именно мне, что я сказала обоим: «Если вы когда-нибудь сойдетесь, я ни с одним из вас не заговорю». Семнадцать лет я наблюдала, как они орали, царапались, разбегались, колебались, медлили, паниковали, снова сходились, старались быть вежливыми, исчерпывали терпение, срывались, ругались, спорили, ненавидели, расходились, страдали от одиночества, паниковали, спали вместе, прощали, пробовали снова, а потом вели себя так, будто ничего не случилось. Лично я была сыта этим по горло. Что бы ни происходило, в любом случае мне полагалось подыгрывать. Когда они были вместе, приходилось истово веровать в их союз. Когда были врозь, мне полагалось играть партизанку. Вот только вчера я спускалась со второго этажа в безмолвный, разоренный дом, полный невысказанного раздражения и едва сдерживаемой ярости; а сегодня заставала их целующимися в кухне и спрашивающими, не хочу ли я напечь пышек. Сущее безумие! Я понятия не имела, что из этого настоящее. Я ничему не