На грани смерти - Николай Владимирович Струтинский

Хозяйка квартиры — а это была Мария Марциняк — остановилась и посмотрела на пришельца внимательно:

— Сразу бы так и сказал. Тебе лет-то сколько? Совсем еще дитя. — И, направляясь к двери, ведущей в соседнюю комнату, позвала: — Манюся, к вам какой-то хлопчик пришел.

— Я сейчас выйду, только оденусь, — донесся слабый женский голос.

Миша так и не ответил на вопрос хозяйки. Какое дело ей, сколько ему лет. Если ему поручили задание, значит, возраст здесь ни при чем. В комнату вошла грузная женщина — глаза покрасневшие, потухшие.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Миша, Миша Тайхман. Вот вам записка от дяди Коли, — он протянул ей свернутый вчетверо лист бумаги.

— О господи, что еще случилось? — она дрожащими руками развернула записку и, медленно шевеля губами, прочла: «Мария Владиславовна! Прошу немедленно отправиться с этим мальчиком. По дороге все узнаете. Ваш кузен Николай».

— Немцы узнали, где я нахожусь! — она прижала руки к груди и испуганными глазами посмотрела на жену Марциняка. — Господи, что будет с вами? За что на вас-то беду накликала?

— Никто ничего не узнал, — с важным видом произнес Миша. — Дядя Коля говорил, будет лучше для вас, если вы к нам на хутор временно переедете. Сейчас здесь очень опасно, — добавил рассудительно. — Так что собирайтесь, пожалуйста, и как можно скорее. Я вас подожду.

Женщины переглянулись и быстро ушли в комнату. На пороге появилась девочка лет трех. Она прижалась к дверному косяку и исподлобья смотрела на Мишу.

— Тебя как зовут? — спросил он девочку. — Ну, чего надулась? Говорить не умеешь, да? — и, немного помолчав, добавил: — Если не будешь говорить не возьму тебя с собой покататься. Вот твоя мама поедет, а ты останешься. А поедем мы к тете, у нее вкусное варенье, — он зажмурился от воображаемого удовольствия и облизал губы.

Девочка с минуту смотрела на него все так же пристально и, вдруг сорвавшись с места, подбежала к нему:

— Меня Владзей зовут. А ты возьмешь меня с собой?

— Ну, вот мы и готовы, — на пороге появились с чемоданом и узлом женщины.

Они успокоились и уже с материнской жалостью смотрели на Мишу.

— А тебе не страшно? — спросила Мария Мамонец у Миши. Сердце ее сжалось от боли за чужого ребенка, который взялся помочь ей в эту трудную минуту.

— Ну что вы, — смутился Миша, — чего бояться! Все будет хорошо, отец сказал.

Мария погладила его по голове:

— Ну, раз отец так сказал, значит, все будет хорошо… Поехали… Узелок возьми, пожалуйста, если тебе не тяжело. Я сейчас, догоню.

«Плакать начнут, — подумал Миша, закрывая за собой дверь и осторожно спускаясь по лестнице. — У них, женщин, всегда так, без слез не могут». Он сморщился, вспомнив, что мама тоже вытирала слезы, когда провожала его сегодня в город. Ему от этого становилось и больно, и радостно. Если мама плачет, значит, боится за него. Значит, рискованное задание ему поручили. И он гордился этим высоким доверием.

— Мишенька, а где ваш хутор находится? Далеко отсюда? — спросила Мария, когда подвода глухими переулками выбралась на Здолбуновское шоссе.

— Нет, не очень. Километров пять надо проехать.

Уже темнело. Сумерки быстро сгущались. Владзя прижималась к маме, пугливо озираясь по сторонам. Миша прикрикнул на лошадей, и они пошли быстрее.

— Нам бы до ночи успеть добраться, пока отец в село Квасилов Чешский не уехал…

— А зачем в село, Мишенька? На ночь-то глядя? — ничего не понимая, забеспокоилась Мария.

— А там безопаснее. Немцы, правда, бывают частенько, зато нет бандитов. Мама говорит, что бандиты боятся в то село приходить. Там железная дорога проходит и шоссе рядом, часто немцы ездят… А на хуторах тихо, вот бандиты и наведываются туда…

— К вам еще не приходили? — спросила Мария.

Миша снисходительно улыбнулся. Неужели эта тетя ничего не знает о том, что останется от хуторов после того, как там побывают бандиты?

— Мы вот уже который вечер всей семьей уходим в Квасилов. Мама и отец очень боятся. А я нет. Что мне бандиты? Я и спрятаться от них могу. И убежать… Я, знаете, как бегаю?.. — он говорил беззаботно, с пренебрежением к тем страхам, которые мучают взрослых.

— И что, каждый вечер уезжаете? — недоверчиво переспросила Мария, инстинктивно прижимая к себе ребенка.

— Ага, каждый вечер, а утром возвращаемся. Отец считает, что лучше уж так помучиться, чем быть убитыми. Он говорит, хорошо, если сразу застрелят, а то, знаете, могут вилами заколоть, и запереть в доме, а дом поджечь. Вот вы не верите, а на одном хуторе, совсем близко от нас, бандиты…

Мария еще крепче прижала к себе дочь и прикрыла ее голову руками, чтобы та ничего не слышала. Сама же она старалась не воспринимать всего того, о чем рассказывал Миша. «Господи, зачем я оставила город?» — думала она.

За этими разговорами они не заметили, как впереди заблестели огоньки.

— Мишенька, скоро уже? — спросила Мария.

— А вот подъезжаем. Сейчас налево свернем. Отец уже, наверное, ожидает меня. Вы с нами поедете в Квасилов?

— Нет, Миша, не поеду. Я очень устала. Куда мне такой ехать? А бандиты, может, и не придут. Мы с дочуркой здесь, на хуторе, переночуем. Кому мы нужны? Правда, Владзя?

Девочка испуганными глазенками глядела вперед, в темноту, и молчала.

Вся семья Тайхманов давно ожидала их прибытия. И когда повозка вкатила во двор, все выбежали из хаты. Они с большим сочувствием отнеслись к Марии и ее дочурке. И тут же распростились с ней. Они уговаривали ее ехать с ними на ночь в село, но она отказалась.

19

Две недели Мария прожила на хуторе. Ночи были тревожные, бессонные. Утром, когда во дворе слышались храп коней и голоса хозяев, выгружавших свои пожитки, она выбегала во двор. Хата наполнялась звонкими голосами детей, и Марии казалось, что нет большего счастья, чем слышать их. Она радовалась, когда они появлялись, и немела от предчувствия беды, когда тишина сковывала все вокруг.

— Мария, вам больше нельзя оставаться здесь ни одной ночи. Не сегодня-завтра они могут придти. Береженого бог бережет. Поедемте с нами, Мария, не упрямьтесь, — упрашивал ее каждый раз хозяин хутора.

— Пан Тайхман, вы зря беспокоитесь. Нас с Владзей никто не тронет. А в Квасилове немцы. Там я скорее могу попасть в беду, — отвечала Мария.

Наступала глухая ночь. Утомленная за день Мария старалась уснуть, но в голове одна за другой проносились страшные картины. В испуге она открывала