Национал-большевизм - Давид Л. Бранденбергер

и младшие офицеры плохо усвоили «историю борьбы русского народа за свою независимость (Ледовое побоище, освобождение от монгольского ига, разгром польских интервентов в 1612 году) и прогрессивные события в истории нашей Родины (крещение Руси и т. д.)»[275]. Эти темы считались достаточно приоритетными, чтобы регулярно докладывать об ошибках солдат при обсуждении гражданской истории в отчетах, посылаемых в Политическое управление Красной Армии в довоенный период[276]. Но если слушатели испытывали большие трудности, изучая русскую историю, то им пришлось еще тяжелее при освоении понятного лишь посвященным «Краткого курса истории ВКП(б)». Около 40 % обучавшихся в училище им. Орджоникидзе получали неудовлетворительные оценки по политучебе — такие же результаты показывали учащиеся многих других училищ[277]. В постановлении ЦК 1939 года и в известной статье в журнале «Большевик» указывается, что у многих учащихся неизменно возникали сложности в понимании партийной истории[278]. Корень проблемы, вероятно, кроется в образовательном уровне учащихся, поскольку среднестатистический советский гражданин в 1940 году не закончил и четырех классов общеобразовательной школы. Даже среди городских жителей и партийцев, показатели были не намного выше[279]. Говоря прямо, «Краткий курс истории ВКП(б)» был просто слишком абстрактным и отвлеченным для большинства тех, кому он предназначался[280]. В комсомольских отчетах содержатся свидетельства о том, что сами пропагандисты чувствовали себя намного увереннее, преподавая русско-советскую историю, чем остальные предметы, будь то история партии, политэкономия или экономическая география[281].

Нехватка основных учебников, газет и материалов для чтения на политических курсах и в клубах Красной Армии, конечно же, не способствовала улучшению ситуации[282]. Увеличившиеся внимание и поддержка во второй половине 1930 годов благотворно сказались на давно забытых военных библиотеках и библиотекарях[283]. Тем не менее, исследования тех лет показывают, что зачастую библиотечные полки либо пустовали, либо оказывались до отказа забиты книгами, внесенными Главлитом в черный список[284]. Только в марте 1939 года из библиотек Красной Армии были изъяты около 314 томов. В январе 1941 года в библиотеках дивизий все еще обнаруживали книги о Троцком или учебники Покровского[285]. Страх разбирательств заставил библиотекарей воспользоваться вполне предсказуемым методом: по всей РСФСР они проводили упреждающие чистки вверенных им коллекций[286]. В иркутском гарнизоне Красной Армии чрезвычайно свободное толкование приказов Главлита вылилось в полное устранение из библиотечных фондов любых материалов, содержащих даже случайные ссылки на известных «врагов народа», — благодаря проявленному рвению в библиотеке не осталось даже основополагающих материалов, например протоколов партийных съездов и старых номеров идеологических журналов. В Центральном Доме Красной Армии в Москве по той же причине было уничтожено собрание сочинений Фрунзе, а также многие статьи и речи Ворошилова[287]. В других библиотеках во время «чисток» пострадали такие фундаментальные труды, как «СССР и страны капитализма» и «Наша Родина»[288]. Хотя страхи Главлита по поводу случайного использования запрещенных материалов в процессе обучения время от времени оказывались ненапрасными, чаще всего ситуация характеризовалась скорее нехваткой учебников, чем неумышленным использованием запрещенной литературы[289]. Действительно, несмотря на поистине огромные объемы книгопечатания в стране в конце 1930 годов, возникает впечатление, что количество изъятых из обращения в 1938–1940 гг. книг равнялось количеству напечатанных. Литература по истории партии и кампаниям, воспевающим советский патриотизм середины 1930 годов, уничтожалась с особенной тщательностью. Государственные издательства усиленно старались сократить разрыв между ожиданиями партийного руководства и своими не слишком блестящими показателями, однако их работу постоянно затрудняли проблемы с контролем содержания и распространением[290].

Со временем подобные сложности стали способствовать еще большей популярности учебника Шестакова с его руссоцентричной, национал-большевистской направленностью, заведомо спланированной партийными идеологами. Первоначально задуманный как не более чем общеобразовательный учебник для изучающих партийную историю, на практике он зачастую оказывался единственной подходящей для занятий книгой[291]. Огромные тиражи, официальное одобрение, понятный язык вкупе с тем, что большинство альтернативных изданий не выдержало чисток, — все это позволило «Краткому курсу истории СССР» приобрести статус учебника, на котором держалось все образование после 1937 года. Можно с уверенностью сказать, что академические показатели так и не поднялись на ожидаемую высоту: нерегулярная посещаемость и упрощенная популяризация исторических тем не формировала у советских граждан ничего, кроме примитивного представления об их коллективном прошлом с идеализированными национальными героями, защищавшими русскую родину[292]. Углубленный анализ событий не проводился. Политучеба ставила перед собой цель внушить советским гражданам чувство патриотической идентичности — она была частично реализована в конце 1930 годов[293]. В необычайно откровенном заявлении одного из учителей в конце 1937–1938 учебного года, вероятно, лучше всего выражен дух советского довоенного политического образования: «Мои ребята, может быть, не все исторические факты знают отлично, но одно я могу с уверенностью сказать — они поняли, кого они должны ненавидеть и кого должны любить. Они ненавидят тех, кто угнетал наш народ, кто мешал ему в героической борьбе. И они крепко любят свой народ и его друзей и вождей Ленина и Сталина»[294].

Глава 5

Популяризация государственной идеологии через массовую культуру

В 1938 году В. А. Карпинский, главный редактор Государственного издательства политической литературы, выступил с требованием: кинематография и литература должны способствовать укреплению официальной линии. На первый взгляд, такое предложение вызывает недоумение, так как всем известно, что СССР был во многих смыслах первым в мире «государством пропаганды». К 1938 году партийная верхушка уже свыше двадцати лет использовала различные художественные средства для популяризации своих идеологических принципов[295]. Однако на самом деле Карпинский критиковал бессистемную, по его мнению, координацию пропагандистских усилий в течение 1930 годов. В этой главе в общих чертах обрисовано, как все сферы советской массовой культуры, начиная с литературы — театр, опера, кино, а также музеи, выставки и памятники — к началу войны, нередко после болезненных преобразований, подчинились новому национал-большевистскому курсу.

Прежде чем продолжить, необходимо сделать некоторые пояснения. Исследования довоенной литературы и искусства зачастую сосредоточены на работах известных деятелей, творивших в жанре социалистического реализма, — Шолохова в литературе, Хренникова в музыке и Герасимова в живописи[296]. Конечно, эти исследования не лишены смысла, однако их авторам не следует смешивать эти произведения с довоенной советской массовой культурой в целом[297]. В конце концов, Пушкин, Глинка и Васнецов определяли содержание библиотечных каталогов и массовых изданий в той же степени, что и Шолохов, Хренников и Герасимов. Партийные писаки и придворные литераторы, например В. И. Костылев и А. Н. Толстой, были чрезвычайно плодовиты, к тому же их