Белый омут - Фёдор Григорьевич Углов

Стукнула входная дверь. Из прихожей донесся кукарекающий дискант Максима:

— Женька, провожай. Уроками займемся.

Она не дала мне встать.

Из прихожей дотянулся ее увещевающий шепот и протестующее Максимово: «Да ну его».

Они прошли в дальнюю комнату. Чуть позже Женя принесла на кухню кипу иллюстрированных журналов, попросила почитать, пока помогает брату: у него нелады с арифметикой.

В журнале «Вокруг света» я внезапно обнаружил записку, которую подкинул в киоск с деньгами. Стало жарко-жарко.

Положил записку на прежнее место, принялся листать дальше, однако вскоре снова выдернул ее из журнала, повертел в руке, опасаясь, как бы не вернулась Женя. И решился: открыл дверцу печки-голландки, поджег листочек в косую клетку. Бумага мигом сгорела, и пепел, на котором еще виднелись буквы, утянуло в трубу.

Гора с плеч!

Читать журналы долго не пришлось. Не дал Степан: играй с ним и Валей в жмурки. В жмурки так в жмурки.

Валя устала. Я уложил девочку спать. Ее кроватка находилась в первой от прихожей комнате.

В дальней комнате Женя стыдила Максима за то, что он до сих пор не выучил назубок таблицу умножения.

Немного погодя попросился в постель и неугомонный Степа.

Вероятно, перед сном Женя часто рассказывала ему о птицах и животных, поэтому он спросил, видел ли я сов и оленят.

Я видел и тех и других. Он потребовал:

— Расскажи.

Я вспомнил, как однажды нашел в лесу мараленка, поил его молоком из резиновой грелки, оберегал от собак и чуть не погиб возле тальников, где пас мараленка, от пули браконьера. Осенью мараленок убежал в лес и зимой, должно быть, наскучившись, приходил к нам на подворье.

Так как Степа жадно слушал, к тому же я увлекся, я еще рассказал ему о сове, поймавшей ласку в нашем курятнике.

— Теперь укутай.

Я подоткнул под Степу одеяло.

— Дядь, приходи.

— Конечно.

Женя тихо стояла у косяка. Она скользнула на кухню, когда я пошел от кроватки.

Женя осмотрела мои руки. Ничего страшного. Краснота спадает. Спросила, откуда у меня на ладонях огромные мозоли. От валков, которые ворочаю. Охнула и напугалась: узнала, что мне иной раз приходится управляться с деталью в полста с гаком тонн. Убьет ведь!

Я (смеясь). Сдал на отлично технику безопасности.

О н а. Буду думать.

Я. Вещь — думать!

О н а. Как хочется, чтобы все подолгу жили и ни у кого не было несчастий.

Я. А все-таки такое время наступит.

Где-то за рыжими, зелеными, алыми, желтыми в ночи дымами завода лопнул взрыв. Потом — россыпь подобных взрывов. Вслед за ними грохот на все небо и грозное сотрясение земли.

— Мам, мамочка! — в тревоге позвал Степа.

Женя метнулась в комнату.

— Мам, война?

— Рвут руду, сынок.

— Из которой чугун выплавляют?

— Правильно.

— А война будет?

— Спи, Степик.

— Никогда-разникогда?

— Баиньки, мальчоночка.

Степа вздохнул и умолк. В пепельном полумраке коридора, освещаемого кухонным светом, появилась Женя. По иконно-черному ее лицу было заметно, что она потрясена. Уж если я испытывал гнетущую тягость от Степиных вопросов, то, представляю, что происходило в ее душе.

Не успела Женя дойти до кухни, ее настиг кукарекающий дискант Максима:

— Женька, выпроваживай!

Она оглянулась в сутемь с отчаянием и мольбой:

— Макся, как тебе…

— Я пойду, Женечка.

— Не обижайся. Мать у него скрылась. От природы он не настырный, не вредный…

— Выправится.

— Посиди. Да. Не встречал в журнале «Вокруг света» записку вора?

— Нет.

— Занимательная!

Она перелистала журнал, из которого я извлек собственную казусную записку, и неудержимое недоумение выкруглило ее глаза.

— Делась куда-то. Ребятишки не таскали?

— Не замечал.

Женя вдругорядь перелистала страницы «Вокруг света». Она точно помнила, где лежала записка, однако — так бывает в подобных случаях — начала терять уверенность в том, что ей не изменяет память. На Максимку она не думала: он был равнодушен к журналам.

— Чего из-за пустяка настроение терять? Перескажи своими словами.

Она, кажется, не расслышала моих слов, строя догадки, куда могла деться записка.

С тех пор, как я скрыл от Миши и Кирилла, почему был одет как ряженый, меня стало беспокоить, что я солгал и мало мучаюсь, что солгал и почти не делюсь с ними переживаниями, связанными с Женей. Это не только походило в моем сознании на измену дружбе, но и тревожило: вдруг привыкну обманывать и совсем не испытывать угрызений совести?

Я сожалел, что настроился на скрытный лад, но поступить иначе не мог. И даже тогда промолчал, когда Женя принялась тормошить сонного Степу, чтобы узнать, не брал ли он записку. Я понимал, что моя сегодняшняя неправда подобна саженцу, из которого может вырасти дерево лжи, но так и не решился сознаться, хоть в глубине души зрело презрение к самому себе. Я не могу объяснить себя тогдашнего. Вероятно, я просто-напросто подсознательно уклонялся от признания, которое осложнило бы наши отношения с Женей.

Степа взбрыкивал ножонками, хныкал, не желая просыпаться, и я оттянул Женю от его кровати, и по пути в прихожую, где висел демисезон, сказал ей, что мне не до занимательных записок: надо на вокзал. Она спросила, почему именно я должен быть на вокзале, и, когда я ответил, погрустнела и созналась, что не видела нового вокзала и хочет съездить туда, но не рискует оставить детей одних: уйдешь, это выследит Алексей, — вдруг да он врет, что уезжает сегодня, — откроет квартиру и выкрадет Степу.

По натуре он мстительный. Чтобы ничего не стряслось, она проводит меня.

Свет в подъезде был отключен. Мы присматривались к темноте. Внизу брякнула дверная цепочка, кто-то в тяжеловесных сапогах сбежал по лестнице, Женя шепнула, что это он.

Мы постояли и с обоюдной решимостью быстро начали спускаться.

Крыльцо подъезда. Двор. Арка меж домом и кинотеатром «Комсомолец». Никого!

До полуночи оставалось два часа. Город погружался в беззвучие.

От рассветной до закатной сумеречности в его постоянно раздвигающихся пределах слышится храп бульдозеров, чваканье дизель-клина, шелест стальных ершей авточистильщика, лязги трамваев, сиренный вой циркульных пил, хлещущий из строящихся зданий.

Тишину, в которую я и Женя выбежали, никак нельзя сравнить с деревенской: трескуче жужжали неоновые вывески; с шуршанием проносились автомобили; где-то на окраине собирали из панелей дома, и оттуда мачтовый кран давал в небо пронзительные звонкие очереди. Тишина казалась ласковой после звукового разгула дня и только что пережитого напряжения. Шелест бурана, затапливавший улицы города, подчеркивал ее великую отрадность.

Небо в той стороне, где шлаковые откосы, было ало. Отсветы этой сочной алости делали красной пряжу снегопада, малиновыми — закутанные в снега деревья, розовым — покров