Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи - Паоло Сартори

один из контекстов деятельности этого учреждения – желание избежать активного участия в деле Мансурова. Это желание не было обусловлено исключительно бюрократическими факторами. Случай из Казанской губернии демонстрирует, что муфтият мог проявлять значительное внимание к тем или иным историям, так или иначе имевшим отношение к суфизму, и разным слухам и подозрениям вокруг него, распространявшимся как самими мусульманами, так и представителями имперской администрации. События, происходившие в Казахской степи в середине XIX века, – развитие некоторыми чиновниками идей об угрозах татаризации кочевников и опасной деятельности среднеазиатских ишанов, способных организовать масштабные антиколониальные выступления, – вызывали настороженность. Конечно, муфтий и другие члены ОМДС не хотели быть «разменной монетой» в политической игре некоторых представителей имперской администрации. Шлейф дела Мансурова мог привести к драматическим и непредсказуемым последствиям: не только к изъятию казахов из ведомства ОМДС по той причине, что многие указные муллы объявлялись властями последователями этого ишана, но и к более существенным репрессивным действиям – например, ужесточению имперского законодательства по отношению к мусульманам, проживавшим в разных регионах империи, и реформе самого муфтията.

Запрещенная vs. дозволенная литература: состав и назначение книжной коллекции Мансурова

Так как деятельность ОМДС не развеяла сомнений колониальной администрации, оставался, пожалуй, последний шанс прояснить важные обстоятельства, связанные с подозрением властей, что Мансуров действительно распространяет какое-то «новое учение». На этот раз предстояло разобраться с книжной коллекцией, изъятой у ишана. Переводчик семипалатинской городской полиции Желнин составил опись для двадцати двух книг[319], а экспертизу сделал старший военный ахун тархан Абдумов. Он сообщил, что эти работы «признаны вполне позволительными»[320]. Для того чтобы компенсировать затраты, понесенные следствием, власти приняли решение продать книги на аукционе в Кокчетаве[321]. Такой поворот событий, когда чиновники полагаются на мнение человека, который в своем ответе ограничивается общими формулировками, представляет собой типичное проявление бюрократического подхода. Конечно, можно предполагать, что состав книжной коллекции Мансурова не вызвал у ахуна какого-либо удивления, потому что там были работы, пользовавшиеся большой популярностью среди мусульман Российской империи. Именно поэтому Абдумов не представлял себе, какой интерес эти книги могут вызвать у российских властей.

Отсутствие дополнительных попыток прояснить содержание работ, изъятых у Мансурова, конечно, свидетельствует и о том, что интерес к этому делу стал постепенно угасать. Сама же экспертиза производила впечатление формальной процедуры, от которой чиновники многого не ожидали. Оперируя такими понятиями, как «бродяга», «шарлатан», администрация не стремилась к тому, чтобы взглянуть на дело Мансурова с несколько иного ракурса – переосмыслить роль и значение этой личности в более широкой перспективе и понять, что авторитет и популярность ишана зависят от совокупности факторов, а не только от харизматического поведения и умения совершать какие-то специфические обряды, суть которых была непонятна властям.

Обращая внимание на состав книжной коллекции Мансурова, мы понимаем, что он был не только купцом, ишаном, но и интеллектуалом, кругозор которого не был ограничен какой-то определенной отраслью знания. Там, например, было несколько работ по мусульманскому праву. Прежде всего это «Китаб мухтасару-л-викаяти фи маса’или-л-hидаят» – известное сочинение, составленное ‘Убайдуллой ибн Мас’удом ал-Махбуби в XIII веке. Эта книга имела широкое распространение среди мусульман Российской империи и Средней Азии[322]. Казахская степь здесь не была исключением. Так, одно из первых изданий «Mухтасару-л-викаяти» было осуществлено в 1844 году по заказу и на средства правителя Букеевской (Внутренней) орды хана Джангира (годы правления: 1823–1845). Оно было распространено в количестве 2000 экземпляров среди казахов Букеевской орды. Сам А. К. Казембек поддержал идею издания данной работы, считая, что этот текст способен привить дух просвещения казахам Букеевской орды и способствовать их сближению с Россией[323]. Сочинением аналогичного характера была книга «Фикх Кайдани» известного мусульманского ученого Лутфуллаха Насафи ал-Фазили, написанная в начале XIV века. Этот труд и комментарии на него несколько раз издавались в Российской империи и использовались, наряду с «Mухтасару-л-викаяти», в качестве учебного пособия в мусульманских учебных заведениях[324].

Другая, не менее интересная часть коллекции Мансурова – это специальная религиозная литература разных жанров и видов. С одной стороны, мы видим здесь достаточно типичный набор для мусульманина – Коран и хадисы. С другой стороны – «Сияр-Шариф», то есть книга, принадлежавшая к особой традиции, связанной с описанием жизненного пути и нравственного облика пророка Мухаммеда. Следует заметить, что этот жанр религиозной литературы был очень популярен среди казахов, которые сами развивали такие традиции[325]. Коллекцию книг, принадлежавших Мансурову, украшала одна из работ известного ученого, историка Ибн ал-Асира ал-Джазари, который родился в 1160 году в городе Джизре (район в провинции Ширнак в Юго-Восточной Анатолии в Турции).

Мансурову принадлежали и другие весьма специфические и обширные богословские сочинения – например, «Танбих ал-Гафилин» («Пробуждение беспечных») Абу ал-Лайса ас-Самарканди (ум. в 1003 году). В книге излагаются нравственные принципы ислама, приводятся изречения известных мусульманских ученых и мистиков, перечисляются достоинства приобретения знаний и т. д. Интерес вызывает и другая работа, конфискованная у Мансурова, «Дурр ал-Аджаиб» («Жемчужина чудес»)[326]. Она представляет собой свод мусульманских религиозно-бытовых представлений: о молитве, о праздниках, об аде и мучениях грешников и пр. Все эти сочинения пользовались большой популярностью среди мусульман Волго-Уральского региона и Средней Азии[327].

Имелись ли у Мансурова книги, посвященные суфийской тематике? Несомненно. Однако мы не должны думать, что распространение этих текстов (по крайней мере, тех, что были изъяты у Мансурова) в Казахской степи могло иметь какие-то весьма специфические особенности. Работы, освещающие разные аспекты жизни дервишей, историю суфизма, особенности мистического пути, нравственного совершенствования человека и прочие подобные темы, не относились к разряду запрещенной литературы в Российской империи. Они издавались в разных государственных и частных типографиях на всем протяжении XIX и начала XX столетия[328]. К тому же выдержки из некоторых сочинений такого рода могли быть размещены в учебных пособиях и хрестоматиях, предназначенных для лучшего освоения восточных языков. Так, например, профессор Казанского университета, востоковед И. Н. Березин разместил в своей «Турецкой хрестоматии» фрагменты нескольких популярных произведений среднеазиатских авторов, в которых содержатся суфийские мотивы: «Ахыр заман китаби» («Книга о Конце Света»)[329] Сулеймана Бакыргани (1091–1186)[330], «Сабат ал-Гажизин» («Твердость слабых») и др.[331] Последняя работа принадлежит перу Суфи Аллаяра (1616–1713) – крупного поэта-суфия, родившегося в кишлаке Минглар в 90 км от Самарканда. Его сочинения пользовались огромной популярностью не только среди жителей Бухарского эмирата и Хивинского ханства – они были широко распространены среди татар, башкир, казахов. В 1806 году в Казани было напечатано первое произведение Суфи Аллаяра, переведенное на казахский