Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Анна Кук, не имевшая опыта общения с приватирами, выглядела просто одуревшей от происходящего, а Роксанна и Генриетта приникли друг к дружке, удвоив стенания. Похитители отвечали глумливым смехом на все мольбы, и пленникам пришлось спуститься в тесный и мрачный, провонявший устрицами трюм. Макэвой обнял Генриетту в попытке утешить, а Эбенезер – Анну; Бертран и миссис Рассекс были вынуждены разбираться со своими страхами без содействия, и надо было, конечно, отдать должное последней – она ни разу не упомянула историческую теорию нисходящей спирали, которая изрядно обременила совесть страдавшего поэта. Пленники могли разобрать, как над их головами Слай и Скарри договариваются отогнать шлюп от Чёрч-Крика в Фишинг-Крик, чтобы селяне не услышали воплей из трюма, а после дождаться ночи и только тогда отправиться по Литл-Чоптанку на рандеву с капитаном Эвери.

Они долго изнемогали в отчаянии – чёрном и безвыходном, как их тюрьма. Затем, когда шлюп отправился в путь, Анна начала всхлипывать, а брат сказал на это:

– До чего жалкая штука – счастье! Как я его презираю! Такая интерлюдия, как была у нас в последние дни – Боже, это живительный источник на пустынной тропе бытия! Путник не доверяет своей фортуне; потрясённый пережитыми горестями, отравленный страданиями грядущими, он отдыхает лишь урывками; финики лежат в животе, словно камешки, вода гниёт на языке. Таков тот, чья фантазия задаёт странствию цель, но на этой стезе любой, кто не паломник – поневоле бродяга, и горе нам, менее благословенным! Для нас это бессмысленное мученичество, ананабасис[401], а когда Судьба соизволяет дать передышку, то вызывает этим не благодарность, а гнев. Покажите мне счастливого человека, который не глуп и не спит!

Если спутники даже и поняли сию апострофу, то никак не отреагировали. Анна предложила всем трём женщинам при первой возможности покончить с собой, чтобы не претерпеть массового изнасилования пиратами.

– Не в том дело, что я предпочитаю бесчестью смерть, – объяснила она. – Девственность ничего для меня не значит, но поскольку потом они непременно убьют всех, я лучше умру сейчас и покончу с этим. Если Эбен не помешает, я утоплюсь, как только нас вытащат на палубу.

– Полно, девочка, – упрекнула её из темноты узилища миссис Рассекс, – выброси такие мысли из милой головки! Представь, что мы с Генриеттой покончили бы с собой, когда нас захватил Том Паунд. Сегодня бы мы тогда здесь не сидели!

Непреднамеренная ирония этих слов вызвала общий смех, пускай и мрачный, но миссис Рассекс настояла на том, что можно вытерпеть любую беду, даже десять лет морского сожительства, если остаётся надежда на лучшее в конце.

– Мы не знаем наверняка, собираются ли нас убивать, – сказала она. – Господи, нас ещё даже не изнасиловали!

Чувствуя, что решимость сестры улетучивается, Эбенезер развил тему.

– Помнишь, как мы, когда читали с Генри Еврипида, легко и просто презирали «Троянок»? Гекубу мы называли жалеющей себя мымрой, а Андромаху – трусихой или ханжой. «Если она так любит Гектора, то почему позволяет гнусному Пирру превращать себя в шлюху? Почему не покончить с собой, чтобы спасти честь семьи?!» Какие же дети беспощадные моралисты! Но говорю тебе, Анна, я больше не презираю женщин. Мы восхваляем мученика, он нам укор и пример, но кто среди нас, падших, обнимет его? Более того, Андромаха являет высокую нравственность – её слёзы обвиняют кровавый балаган мужской похоти, её вздох заглушает крики тысячи героев, а покорность превращает Элладу в Ярмарку Тщеславия.

Сам Эбенезер был не так убеждён своим аргументом, как ждал того от Анны. Суицид, совершенный с единственной целью избежать боли, он не мог расценить иначе, чем как трусость, хотя понимал такое малодушие и сочувствовал ему; с другой стороны, и самоубийство во имя чести, как мученичество, смущало поэта. Ему казалось, что страдалец в каком-то смысле неестественен, ибо у слепой Природы нет ни кодексов, ни причин; именно с этой точки зрения Андромаха, подобно Экклезиасту, представляется утончённым моралистом, а всех мастей герои – пропойцами или умалишёнными. Однако сама не-Натуральность – гордыня, так сказать – героизма вообще и мученичества в частности является их самой привлекательной чертой. При том, что Земля, как любил указывать Берлингейм, есть «пылинка, кружащаяся в ночи», имеется нечто отважное, вызывающе человечное в пассажирах этой пылинки, которые страдают за какую-то Ценную грёзу. Умереть, рискнуть смертью, пусть даже пальцем шевельнуть во имя какой-либо ценности – значит украсить копьё лентой Цели, как полагал поэт, и сей акт содержит в себе то самое безумие, что побуждало атаковать ламанчские ветряные мельницы.

Однако если слова его шли не вполне от сердца, то намерение истекало именно оттуда, и он, почувствовав, что доводы оказали некоторое воздействие на сестру, вернулся к ним через несколько часов, когда шлюп снова пришёл в движение – очевидно, направляясь к острову Джеймс.

– Прошу тебя подумать лишь об одном: есть ли на свете что-нибудь помимо Разума, что ты ценишь? Представь, будто мы благополучно находимся в Энн-Эранделе: чего бы ты пожелала?

– Нескольких лет покоя, – без колебаний ответила Анна. – Я стала бесполезна для поместий и даже для мужа с тех пор… с тех пор, как мне отказано в Генри. Чем они важны после всего случившегося? Быть может, со временем замаячат новые цели, но пока мне хочется сколько-то лет прожить в полном покое.

Эбенезер взволновался.

– Как откликается моё сердце на это твоё устремление! Но погоди, я вот о чём: если в жизни нам что-то важно, мы не должны прекращать этого добиваться.

Поэт ощутил, как Анна дрожит.

– Оно того не стоит!

– Как и всё прочее.

Сестра оросила его руку слезами.

– Если мне выпадет пострадать от того, что грядёт, то вот моё желание: хочу, чтобы мы остались единственными людьми на свете!

– Адамом и Евой? – Эбенезер вспыхнул. – Да будет так, но мы должны быть и Богом, и построить вселенную, чтобы держать наш Сад.

Анна сжала его кисть.

– Я имею в виду, – продолжил он, – нам надлежит цепляться за жизнь и выискивать момент для побега…

Сестра покачала головой.

– Скоро тебя пронзят и бросят рыбам, а меня… Нет, Эбен! Всё наше будущее – этот час, и наш единственный Сад – эта чёрная пещера. Скоро из нас