Виктор Гюго - Елена Марковна Евнина

(596. Перевод М. Кудинова)

Стихотворение «Я завтра на заре, когда светлеют дали» (3 сентября 1847 г.) тоже сосредоточено на внутреннем состоянии поэта, отправляющегося на кладбище, как будто на свидание с дочерью:

И буду я идти, в раздумье погруженный,

Не слыша ничего, не видя листьев дрожь;

Никем не узнанный, усталый и согбенный,

Я не замечу дня, что будет с ночью схож;

Не гляну на закат, чьей золотою кровью

Вдали окрасятся полотна парусов,

И наконец придя к тебе, у изголовья

Твоей могилы положу букет цветов.

(599. Перевод М. Кудинова)

Сила эмоционального воздействия этого стихотворения создается образом бесконечного движения «усталого и согбенного» поэта, поглощенного одной мыслью о грустной цели своего пути — могиле дочери. И здесь, как всегда у Гюго, в круг поэзии вовлекается живая природа (краски заката, окрашивающие полотна парусов), но эта природа взята уже как бы с отрицательным знаком: поэт отталкивается от нее, не хочет ее замечать (он идет «не слыша ничего, не видя листьев дрожь», он «не заметит дня», «не глянет на закат» и т. д.). Эта полная отрешенность лирического героя от всего живого и прекрасного, сосредоточенность его на своем горе и создает бесконечно печальную тональность стихотворения.

Другого характера философское рассуждение о жизни и смерти создано Гюго по возвращении с кладбища (11 июля 1846 г.): «Живешь, беседуешь, на облака взираешь». Оно также навеяно памятью о Леопольдине, хотя о ней здесь и не говорится. Поэт рассказывает про обычное течение своей жизни: он читает любимых поэтов Данте и Вергилия, он порой выезжает за город полюбоваться красивым пейзажем, он взволнован случайно брошенным женским взглядом, он вмешивается в бушующую вокруг него жизнь, участвует в борьбе, обращает слова к бурлящему собранию. Но после этого следует внезапная трагическая концовка: «Затем огромное и глубокое молчание смерти».

Философские раздумья над миром и судьбой человека, свойственные Гюго и в 30-е, и в 40-е годы, особенно углубляются в тех включенных в «Созерцания» стихотворениях, которые создавались уже в изгнании. Только значительно проникновеннее становится взгляд поэта, более сложной и печальной кажется ему жизнь, осмысляемая сквозь призму не только личных горестей, но и политических бурь и разочарований, через которые он прошел в последние годы.

Так, 5 августа 1854 г., в годовщину своего прибытия на остров Джерси, Гюго пишет новую поэтическую исповедь, полную трагизма, которую он назвал «Слова над дюнами». Поэта одолевают одиночество и болезнь, ему кажется, что его жизнь приходит к концу, что перед пим «разверстая могила», что он никогда больше не увидит любимой родины:

Я одинок. Душа усталости полна.

Я звал — никто мне не ответил.

О волны! Может быть, я тоже лишь волна?

Не вздох ли ветра я, о ветер?

Увижу ли я то, что в прошлом так любил,

Иль ночь все это поглотила?

Быть может, призрак я, бродящий средь могил?

Быть может, вся земля — могила?

(600. Перевод М. Кудинова)

Есть нечто удивительное в том, что этот несгибаемый и непреклонный человек, сумевший один противостоять целой империи, мог испытывать временами такие горестные чувства усталости и разочарования. Но разве от этого не кажутся еще более величественными его стойкость и его решительное «нет»: «нет» — империи, «нет» — мракобесию, «нет» — реакции всякого рода, выкрикнутые полным голосом и на весь мир?

Поэтические композиции «Созерцаний» дают в этот второй период ощущение бескрайности и беспредельности мира, за индивидуальным переживанием поэта раскрывается гигантская жизнь вселенной. В то же время символика, присущая поэтической манере Гюго, приобретает здесь более мрачный и скорбный характер. Природа больше не светла и не радостна, как в прежних стихотворениях Гюго; она несет в себе бури и грозы. В противоположность гармоничным пейзажам 30-х годов, Гюго в 50-е годы рисует чаще всего необузданные и дикие волны океана, волнуемого шквалами, грозно рокочущего, таящего зловещие тайны в своих глубинах. Одновременно с образом бушующего океана и дикого разгула ветров возникают образы ночи и тьмы, образы безграничных небесных пространств. Они приводят поэта к обширным космическим видениям, одним из которых является черный шар Земли, блуждающий в мировых просторах и через тьму испытаний, падений, потерь пробивающийся к грядущему.

В особенности характерны такие космогонические видения, окрашенные в самые мрачные тона, для шестой — последней книги «Созерцаний», названной «У берегов бесконечного». Здесь воплотились раздумья поэта о непознанных человеком законах мироздания, о тайне человеческой судьбы, отчасти и богоискательские, и апокалиптические настроения, которые особенно одолевали его в начале 1854 г. — последнего года его пребывания на острове Джерси. Не случайно в годы создания последних стихотворений «Созерцаний» Гюго начинает писать и апокалиптические поэмы «Бог» и «Конец сатаны», которые, однако, не были закончены и увидели свет только после смерти поэта.

В эти годы депрессии Гюго как будто теряет свойственное ему оптимистическое восприятие мирового прогресса. Ему начинает казаться, что мрак и безвестность окружают человека, который тщетно вопрошает бесконечность о неразрешимых загадках бытия: «О! Как бездна черна и как глаз немощен! Перед нами недвижное молчание. Кто мы? Где мы? Надо ли наслаждаться? Надо ли плакать?» — горестно восклицает поэт в поэме «Horror» («Ужас»), написанной 30 марта 1854 г. Ему кажется в этот момент, что кругом распространяется вечная ночь, что больше никогда не будет зари и голубого неба, что в своем движении к свету люди «еще не сделали ни шага», что они все еще мечтают «о том, о чем мечтал Адам». В другой столь же мрачной поэме «Слезы и ночь» (апрель 1854 г.) Гюго трагически вопрошает: «Для чего свет, заря и звезды, Май, который нас ласкает, и дитя, которое чарует, Если все это — лишь вздох, лишь слеза, Если все это — лишь одно мгновение?»

Знаменательно, что из мрачного цикла «Созерцаний» 1854 г. исчезают живые краски, исчезают поля, дубравы, благоухающие растения, птицы, ручьи, любовные мечты. Поэт со своими метафизическими