Жизнь, которую стоит прожить. Альбер Камю и поиски смысла - Роберт Зарецки

Нуссбаум здесь дает прямую отсылку к родству Камю с древнегреческой и современной ему алжирской трагедиями. Для Камю античные трагики говорят о нашей насущной ситуации как никто другой остро и с пониманием. Описывая противостояния, в которых каждая сторона выдвигает равно обоснованные этические требования, но не имеет ни воли, ни желания признавать в противнике такого же человека и еще меньше – способности держаться середины или сохранять чувство меры, Эсхил и Софокл предвосхищают трагедию, случившуюся с Алжиром Альбера Камю. Может быть, самой похожей и самой кошмарной «репетицией» алжирской войны за независимость – хотя Камю нигде не пишет подробно об этом тексте – следует признать «Семеро против Фив» Эсхила, где повествуется о смертельной схватке за фиванский трон братьев Этеокла и Полиника. Оба соперника имеют законное право на власть, ни один не хочет признавать справедливость требований другого. Они сходятся в поединке у городских ворот и, сразив друг друга, падают рядом. Однако город эта трагедия не объединяет, напротив: в завершение пьесы хор делится на две части, одна половина уходит за Исменой и телом Этеокла, а другая следует за Антигоной и останками Полиника. Как восклицает Антигона, «докучливее всех среди бессмертных – Спор»[241].

Фивы Эсхила и Алжир Камю устрашающе близки, несмотря на то, что их разделяют две с половиной тысячи лет. В понимании Камю, только трагедия и могла бы отразить тупик французского Алжира, да и его собственный. Подобно греческому хору, в этой распре Камю разрывался надвое. Он знал, что претензии обеих сторон в Алжире, как и в древних Фивах, равно законны. А проблема, разумеется, в том, что соперники и тогда, и в его дни, утратили способность видеть чью-либо правоту, кроме своей. Так, Этеокл забывает, что у его брата ровно столько же прав на царский престол. Террористы из Секретной вооруженной организации (OAS) были настолько же слепыми и кровожадными, как и террористы из Фронта национального освобождения. Как Агамемнон, который в Эсхиловой «Орестее» ради того, чтобы продолжить вторжение в Трою, приносит в жертву дочь Ифигению, обе стороны в алжирской трагедии резали глотки не только друг другу, но и ни в чем не повинным людям в собственном лагере.

В страшной книге, написанной по следам алжирской войны за независимость, лидер умеренных арабских националистов Ферхат Аббас писал: «Мы стали жертвами мифа. Черноногие, в свою очередь, пали жертвой долгой мистификации. Больше ста лет им внушали, что Алжир, французский департамент – это просто продолжение метрополии. Они верили в это. Когда пробил час истины, для них и для нас, они решили, что их предали. И поэтому они отчаянно дрались за свои ложные представления»[242]. Закономерно жесткий разбор мифа о французском Алжире у Аббаса красноречив. Обещание политического и гражданского равенства, данное арабам и берберам Алжира, оказалось такой же фантастикой, как и спесивые заявления о неотъемлемости Алжира от метрополии. И эта выдумка определенно была «неприемлемой», когда ее поднимали на флаг охранители статус-кво в Алжире, не говоря уже о сторонниках OAS.

При этом оценка Аббаса не оставляет места для более сложной позиции таких личностей, как Камю – черноногий, которым Аббас восхищался. Да, Камю мифологизировал Алжир, описывая его с точки зрения древнегреческих представлений о мере, но никогда не участвовал ни в какой идеологической или политической «мистификации» и не зависел от нее. Камю не обманывало то катастрофическое неравенство, что раздирало его родную страну – он никогда не уставал это неравенство бичевать. Но в конце жизни Камю понял, что его предостережения, подобно пророчествам Кассандры, не услышаны. В сущности, его взгляды на алжирскую проблему вернулись к миру эсхиловской трагедии. Подобно античной трилогии, история для Камю в итоге остановилась на «Прометее прикованном»: он не смог продвинуться дальше первой пьесы. Ее финал, где Прометей, стеная, называет себя несчастнейшим из богов, повторяет стон и алжирских арабов, и алжирских французов в 1950-е. Позднейшая трактовка Камю этой пьесы в первую очередь как призыва к самоограничению отразилась в его идее гражданского перемирия, которая не встретила поддержки, наверное, не столько из-за чрезмерного идеализма Камю, сколько из-за того, что такой призыв оказался преждевременным: Франция и Алжир не закончили даже первой пьесы из своей трагедии в Средиземноморье. Им нужно было еще несколько лет, чтобы дописать две последующие части.

Камю настаивает, что греки никогда не были мстительными: «В самых смелых своих дерзаниях они остаются верны чувству меры, которое боготворят»[243]. Но не менее привержены они были идее трагической ситуации: неразрешимых моментов жизни и искусства. Трагедия, как подчеркивает Нуссбаум, содержит урок: «Есть такой способ познания, который осуществляется через страдание, поскольку страдание есть подобающий способ признания человеческой жизни как таковой»[244]. Пытаясь осмыслить затруднительное положение французского Алжира через греческую трагедию, Камю в своих текстах напоминает нам о словах хора в «Орестее»: «Через муки, через боль Зевс ведет людей к уму, к разумению ведет».

Верность

Мужчина просыпается до рассвета, одевается, стараясь не шуметь и не разбудить жену, и отправляется из дому, чтобы увидеть, как казнят человека. На публичную казнь его гонит не любопытство и не жажда крови, а возмущенное чувство справедливости. Преступник в кровавом исступлении убил семью фермеров – супружескую пару с детьми. Вернувшись с казни, герой стремительно пробегает мимо жены в ванную, его рвет, после чего он падает на кровать. До конца своих дней он никому ни слова не скажет о том, что видел тем утром.

Большинство читателей Камю узнали эту историю об отце писателя Люсьене. Она появляется в первом и последнем романах («Постороннем» и «Первом человеке»), в объемном эссе «Размышления о гильотине», ее фрагменты мы видим и в «Чуме». Строго говоря, эта история – одна из немногих, которой поделилась мать Камю – в какой-то мере прослеживается почти во всех произведениях писателя.

Герой «Первого человека» Жак Кормери, пытаясь что-то узнать о покойном отце, которого никогда не видел, слышит похожую историю из уст директора школы мсье Левека. Несколько лет назад отец Кормери и мсье Левек вместе служили в армии в Марокко. Часть стояла в Атласских горах, и однажды друзья получили приказ сменить дозорных на отдаленном аванпосте. Добравшись до позиции, они обнаружили, что их товарищам мятежники перерезали глотки, а гениталии отсекли и забили в рот.

Вернувшись в лагерь Кормери-отец внезапно разражается гневным монологом: «Человек не может делать такое <…> человек должен себя обуздывать. Тогда он человек, а иначе <…> Я нищий, я вырос в приюте,