Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– И тем не менее вы её сутенёр!

Макэвой рассмеялся.

– Я скажу вам кое-что о вас, Эбен Кук, и вы, быть может, нет-нет, да и попомните мои слова: вы ничего не знаете не только о любви, вам ничего не ведомо обо всём огромном реальном мире! Ваши чувства подводят вас; ваша кипучая фантазия лжёт вам и забивает голову глупыми картинами. Вещи не таковы, какими кажутся, дружок; мир – запутанный клубок, и узелков там больше, чем мнится. Вы ничего не понимаете в жизни: продолжать не стану. – Он вынул из кармана документ и вручил Эбенезеру. – Прочтите поскорее и заплатите положенное.

Эбенезер развернул бумагу и с возрастающим ужасом приступил к чтению. Заглавие гласило: «Эндрю Куку 2-му, Джент.» и предваряло следующее:

«Мой дорогой сэр,

Несчастливый долг заставляет меня довести до Вашего сведения некоторые печальные факты о поведении Вашего Сына Эбенезера Кука…»

Далее в письме сообщалось, что Эбенезер проводит дни и ночи в тавернах, кофейнях и театрах, где пьянствует, развратничает и пишет доггерелы[58], и что он не прилагает никаких усилий к приобретению, как было велено, полезной в будущем должности. Заканчивалась депеша так:

«…Я обращаю Ваше внимание на это прискорбное положение дел не только потому, что Вы, как отец юного Кука, имеете право знать о нём, но и по той причине, что сей молодой человек присовокупил к своим порокам ещё один: заманивает молодых женщин в свою спальню, обещая щедрое вознаграждение, лишь с тем, чтобы впоследствии отказать.

Как агент одной такой обманутой леди я оказался кредитором мистера Кука на сумму в пять гиней, каковой долг он отказывается уважить вопреки всем разумным доводам. Я уверен, что Вы, будучи отцом Джентльмена, будете заинтересованы в погашении сего долга либо напрямую через передачу мне платы за молодую леди, либо косвенно, через внушение Вашему сыну уладить дело, пока оно не приобрело более широкую огласку. В ожидании Вашего ответа по сему деликатному вопросу,

Ваш Скрмн и Пок Слг,

Джон Макэвой».

– Силы небесные, тогда мне конец! – пробормотал Эбенезер, дочитав письмо.

– Да, если отправить, – согласился Макэвой. – Заплати́те, и оно ваше, можете уничтожить. А иначе я его отошлю немедля.

Эбенезер закрыл глаза и вздохнул.

– Вам это настолько важно? – улыбнулся Макэвой.

– Да. А вам?

– Да. Это должны быть деньги за проституцию.

В свете фонаря Эбенезер заметил своё стихотворение. Черты его лица пустились в привычный пляс, а затем, успокоившись, он развернулся к Макэвою.

– Этому не бывать, – сказал он. – Таково моё последнее слово. Отправляйте вашу ябеду, если угодно.

– Отправлю, – пообещал Макэвой и поднялся, готовый уйти.

– И присовокупите вот это, если не трудно, – добавил Эбенезер. Оторвав подпись «Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат Англии», он протянул Макэвою стихотворение.

– Как смело, – улыбнулся гость, изучая его. – Что это такое? «А Федра любила милого Ипполита, усыновлёна»? Вы рифмуете «Эндимиона» и «усыновлёна»?

Эбенезер оставил критику без внимания и сказал:

– По крайней мере, это опровергнет ваше обвинение в написании доггерелов.

– «Эндимиона» и «усыновлёна», – повторил Макэвой, состроив гримасу. – Говорите, опровергнет? Пресвятая Мария, сэр – безоговорочно подтвердит! На вашем месте я бы расплатился за шлюху, а «Эндимиона», «усыновлёна» и письмо предал огню. – Он вернул Эбенезеру стихотворение. – Не передумаете?

– Нет.

– Отправитесь из-за шлюхи в Мэриленд?

– Я ради шлюхи и улицу не перейду, – отрезал Эбенезер, – но ради принципа пересеку океан! Быть может, для вас Джоан Тост и шлюха, а для меня она – принцип.

– Для меня она женщина, – сказал Макэвой. – А для вас – галлюцинация.

– Что же вы за художник, если не в состоянии разглядеть умопомрачительную любовь, которая воспламеняет меня? – упрекнул его Эбенезер.

– Что за художник вы, если не в состоянии видеть сквозь неё? – парировал Макэвой. – И правда ли вы девственник, как божится Джоан Тост?

– А также поэт, – заявил Эбенезер с новоприобретённой беспечностью. – Теперь же будьте добры удалиться. Творите ваше чёрное дело!

Макэвой в удивлении почесал нос.

– Сотворю, – пообещал он и вышел, оставив хозяина в кромешной темноте.

На протяжении разговора Эбенезер оставался в постели по трём, как минимум, причинам: во-первых, после ухода Джоан Тост он улёгся, облачённый в ночную рубашку не теплее, чем его собственная кожа, и, не столько из благоразумия, сколько из застенчивости, не желал обнажаться перед другим мужчиной, даже перед собственным слугой, хотя и не всегда (как мы увидим) – перед женщиной; во-вторых, пусть дело и обстояло иначе, Макэвой не дал ему возможности встать; и в-третьих, бедой Эбенезера была обеспеченность нервной системой и умственным ресурсом, которые действовали независимо друг от друга подобно двум лондонцам с абсолютно разными темпераментами, коим случилось поселиться в одном помещении, но которые беззаботно ведут себя каждый по-своему, не думая о соседе: не важно, сколь тверда была его решимость в отношении Джоан Тост и своих новоприобретённых сущностей – любая сильная эмоция пропитывала его по́том, лишала если не голоса, то мышечной силы и вызывала тошноту. Так что даже при наличии и намерения, и возможности он едва ли смог бы сесть.

Постельное белье было мокрым от пота; в желудке бурлило. Когда Макэвой ушёл, Эбенезер соскочил с постели, чтобы запереть дверь во избежание новых визитёров, но, выпрямившись, сразу испытал сильнейшую тошноту и был вынужден метнуться через всю комнату к стульчаку. Он скользнул в ночную рубашку, как только сумел это сделать, и кликнул Бертрана, который на сей раз явился почти мгновенно – без парика и в халате. В одной руке слуга держал восковую свечу, в другой – увесистый оловянный подсвечник.

– Этот тип ушёл, – сказал Эбенезер. – Можешь не бояться. Всё ещё испытывая слабость в коленях, поэт сел за письменный стол и взялся за голову.

– Ему повезло, что сдержался! – мрачно проговорил Бертран, потрясая канделябром.

Эбенезер улыбнулся.

– Ты, наверное, собирался постучать в стену, чтобы он не шумел?

– По его наглой башке, сэр! Я всё это время стоял под вашей дверью, опасаясь, что он набросится на вас, а к себе нырнул только когда он почесал прочь – побоялся, что