Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Николсон крякнул.

– Теперь послушайте, полковник Роботэм: вы человек ответственный, хотя когда-то служили Куду и губернатору Копли; не считай я вас другом Правосудия – никогда не назначил бы судьёй Морского Суда. Вы честны и справедливы – честь для порочной Провинции…

– Благодарю вас, сэр, – пробормотал полковник. – Бог свидетель, что я не жажду ничего, кроме правосудия…

– Тогда взгляните вон на того костлявого малого на кушетке и признайте, что он не больше муж вашей дочери, чем я, а также не тот, кто заключил пари с Джорджем Табменом!

– Я никогда и не говорил, будто это он, – возразил полковник. – Эндрю Кук сам заявил нам всем…

– Нам известны его лживые заявления, – перебил Николсон, – и мы не хуже вас знаем, почему он назвал сыном Генри.

Эти слова полковник Роботэм воспринял легко.

– Он думал, что его отпрыск мёртв, и понадеялся обмануть меня при помощи самозванца. Но если Вашему Превосходительству угодно знать, сэр, то я считаю, что человек, который отрекается от мёртвого родного сына, с такой же лёгкостью отречётся и от живого; даже дважды или трижды столь же запросто, как единожды. Моё мнение, сэр, состоит в следующем: когда он узнал, что его сын проиграл его имущество, он сговорился с мистером Лоу – или с Берлингеймом, кто бы это ни был – чтобы обмануть нас; и когда мой бедный зять появился со своими спутниками, и мистеру Берлингейму пришлось раскрыть себя, мистер Кук хладнокровно подкупил этого негодяя-слугу, чтобы тот выдавал себя за него. Я могу представить множество свидетелей с «Посейдона», которые определят мужа дочери как Эбенезера Кука, а этого вероломного мошенника – как его лакея, и все они поклянутся, как клянусь сейчас я, что на борту он то и дело претендовал на должность хозяина.

Губернатор покачал головой.

– Сильно боюсь, Джордж, что зять ваш, находящийся наверху, и есть тот наглый слуга. Мне глубоко неприятен этот скандал, и я сочувствую вам, обременённому ветреной дочерью, но в то же время убеждён, что вот этот парень – подлинный Эбен Кук. В придачу к показаниям его отца, сестры и мистера Берлингейма, я располагаю письменным свидетельством, которое дал под присягой Бертран Бёртон – тот самый человек в вашей комнате (мистер Берлингейм предусмотрительно заручился этим документом до того, как горемыку одолела лихорадка). Я прочту его вслух и пущу по рукам, чтобы все убедились.

Он озвучил подписанное Бертраном признание в том, что лакей несколько раз выдавал себя за Эбенезера, а также в его неправомочном пари с Табменом и жульническом браке с Люси Роботэм. Несмотря на взбудораженное состояние, у поэта потеплело на душе от такого жеста искупления.

– Это просто очередной обман! – возразил полковник. – Они воспользовались бредом умирающего!

– Нет, Джордж, – мягко промолвил Николсон. – Он в самом деле слуга по имени Бертран Бёртон.

– Ах, Пресвятая Дева! – простонала Люси. Миссис Рассекс бросилась её успокаивать.

– Но тело Господне! – Полковник сжал кулаки и храпнул. – Взгляните на мою дочь, сэр! Жульнический или нет, а брак был консумирован!

– Без доли обоснованного сомнения, – согласился губернатор. – Я полагаю, ни один мэрилендский суд не оспорит брак, если только на аннулирование не подаст сама ваша дочь, что является её законным правом. Однако муж её – Бертран Бёртон, а не Эбен Кук, и сей суд отвергает притязание Люси Роботэм на какую-либо часть сего имения, опирайся оное хоть на брак, хоть на ту самую фальсификацию Табмена. Записано, Берлингейм?

Генри кивнул. Эндрю и Ричард Соутер широко улыбнулись, наблюдая поражение полковника. Эбенезер, хотя ему было очень жаль и дочь, и отца, тоже испытал облегчение от того, что из игры выбыл хотя бы один претендент. Губернатор объявил Роботэму, что тот может уйти или остаться, как пожелает.

– Уйду сей же миг, – с превеликим чувством заявил полковник, – иначе прикончу эту лживую пиявку наверху. Да простит ему Бог!

Подобающе гостеприимный теперь, когда их спор разрешился в его пользу, Эндрю вызвался проводить Роботэмов до кареты, но полковник отверг эту любезность и вывел плачущую дочь из комнаты.

– Итак, – сказал Николсон, шмыгнув носом. – Могу ли я считать, что теперь мы все понимаем, кто является Эбеном Куком, а кто нет? Отлично. Тогда, что касается спора между мистером Смитом и мистером Эндрю Куком, я полагаю, что главных вопросов три: вопрос закона, вопрос факта и снова вопрос закона, в такой очерёдности. Давали ли Эбену Куку его полномочия поверенного право отказаться от этого поместья? Если да, то как он от него отказался – с пониманием дела или по неведению? И если по неведению, то является ли передача тем не менее действительной по закону? Сейчас, джентльмены, я попрошу вас рассмотреть первый вопрос.

Эндрю взял слово и заявил, что хотя фактически в предписании его сыну не был особо оговорён запрет на отказ от имения, ни один разумный человек не усомнится в том, что дух оного предписания именно таков – с какой стати он отдал бы юношу в учение к Питеру Паггену, если бы собирался избавиться от владений в Мэриленде?! Однако, добавил Эндрю, если всё же найдётся некто настолько придирчивый, что усомнится в его намерении, то он представит в качестве доказательства копию завещания, составленного в 1693-м, где он передаёт Кук-Пойнт детям в равных долях. Может ли Суд заподозрить здесь желание отца, чтобы сын отказался от собственности? Эндрю закончил говорить в крайнем негодовании и с багровым лицом. Когда тот умолк, Роксанна кивком показала убеждённость в справедливости его доводов и одолжила ему льняной носовой платок промокнуть лоб.

– Если позволит Ваше Превосходительство, – заявил в свою очередь Соутер, – то мой клиент безбоязненно признаёт намерение Эндрю Кука. Мы ничуть не сомневаемся, что молодому человеку не было поручено избавиться от Кук-Пойнта, но милостивый святой Абдон[415], сэр, дело в полномочиях, а не в инструкции: я утверждаю, что если предписание законным образом давало молодому мистеру Куку право отказаться от собственности, то вопрос об отцовской санкции становится несущественным.

Губернатор почесал нос и вздохнул:

– Суд согласен.

Далее Соутер добился от Суда очередной уступки: если бы в ходе управления поместьем Эбенезер счёл целесообразным сдать в аренду, продать или подарить его небольшую часть, то такие действия полностью оправдывались бы словами «во всех вопросах, его касающихся» – поскольку, в конце концов, сам дурман, для продажи которого существует плантация, является частью поместья. И, отстояв эту точку зрения,