Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Важно отметить: заботясь о сородичах, он был интернационалистом; в своих рассказах и романах он вспоминал о том, как верны дружбе народы Севера, как приходят друг другу на помощь.

Личность любого писателя гораздо сложнее, чем легенды о нем. Курилов, в частности, творил не стихийно, как казалось некоторым его знакомым. Помногу раз переделывал одни и те же сцены, страницы. Повторял: нельзя торопиться…

Он торопился, только тяжело заболев. Уже парализованный, продолжал писать. Читал главы нового романа сестре, Дарье Николаевне; пытался по глазам понять – удалось ли?

В Черском я долго стоял у обычного дома с мемориальной доской: здесь жил писатель Семен Курилов. Я вспомнил, что перед смертью он, как рассказывали, снова был весь во власти юкагирских легенд и сказок. К человеку пришло то счастливое ощущение детства, когда не веришь в смерть, а веришь в долгую-долгую жизнь. Напомнив родным старое предание, он пообещал, что вернется в образе одного из новорожденных и, пока его не узнают, у ребенка, как сейчас у него, будет болеть рука и нога.

Очнулся вдруг. Попросил горячего чая. Так юкагиры обычно собираются в дорогу по зимней вьюжной тундре. Еще заставил Николая сбегать домой за фотоаппаратом и сделать общий снимок – на память. Он не прощался, а говорил «до свидания».

VIII

Вылет моего рейса из Черского отложили. Шел назад в гостиницу вместе с двумя юношами-юкагирами. Один из них тоже направлялся в Якутск. Он сочинял песни, недавно поступил в музыкальное училище. «Будет нашим первым профессиональным композитором», – сказал мне днем Николай Курилов. Другой паренек провожал товарища. После школы он работал на одном из предприятий райцентра – никак не мог решить, в какой институт поступать. Он рассказывал поэтичные, долгие истории о юкагирской старине.

Стемнело быстро. Почти до утра мы сидели в моем номере. О чем говорили? О том, что кончается век, кончается и тысячелетие – теперь яснее видны запутанные пути истории. О людях, которые прокладывали юкагирам мосты в будущее. О будущем, в котором так хочется жить.

Завещание Самуила Маршака

Я читал одно из последних писем Самуила Яковлевича Маршака. Под письмом стояла дата: 14 мая 1964 года. А умер Маршак четвертого июля.

Письмо, отпечатанное на машинке и подписанное рукой тяжело больного человека, было адресовано якутскому поэту Семену Титовичу Руфову. Он тогда переводил сонеты Шекспира на свой родной язык и некоторые из переводов, опубликованные в газетах, послал Маршаку.

Старые писатели обязательны и вежливы. «Очень рад, что Вы познакомили Ваш талантливый народ с поэзией Шекспира», – писал Маршак. Еще он прислал Руфову книгу – одно из изданий «Сонетов».

Мы встретились с Руфовым вскоре после того, как он закончил перевод «Витязя в тигровой шкуре» Шота Руставели. Работа эта вконец вымотала его, но оставила ощущение неповторимого счастья.

Руфов переводил «Витязя» пятнадцать лет. В это время у него рождались и вырастали дети, появлялась седина, но почти ежедневно он упрямо уходил к «Витязю».

Кто-то спрашивал с недоумением: зачем нужен его перевод? Ведь есть «Витязь в тигровой шкуре» на русском, и этот текст доступен любому образованному якуту. Он усмехался: взрослые люди, а похожи на только что родившихся оленят. Перевод нужен для совершенствования якутского языка, для национальной культуры, которая тем богаче, чем больше ценностей вбирает в себя. Наконец, это надо подросткам в дальних якутских селах: через книгу они впервые вглядываются в незнакомый мир.

Наверное, при этом Руфов вспоминал собственную юность. Он пробивался к знаниям, как золотоискатели Брет Гарта вожделенно пробивались к золоту.

Руфов родился в Верхневилюйском районе Якутии, его родители были неграмотные колхозники, сам Руфов после окончания семи классов тоже работал в колхозе.

Книга в его жизнь пришла в годы войны. И пришла неожиданным путем. В войну в селе работали, как никогда, много, зарабатывали, естественно, тоже немало. А тратить деньги было некуда. Вечерами играли в карты. Потому это был очень дефицитный товар. Совсем юный Семен Руфов стал рисовать карты. Он продавал их, краснея, не назначая цены – кто сколько даст. Вырученные деньги тут же отправлял в город Вилюйск другу – Афанасию Федорову, позднее известному якутскому поэту; тот ежедневно ходил в книжный магазин и делал покупки для предприимчивого сельского книголюба.

Представляю, сколько отбушевало карточных баталий на родине Семена Руфова. Видел у него книги, приобретенные на те фантасмагорично доставшиеся деньги. Книги были состарившиеся, как люди. Не раз испытанные верные товарищи.

Очень рано он прочитал Пушкина. Пушкин, непонятно почему, помогал жить. Было легко и ясно на душе, когда он повторял вслух строки «Евгения Онегина» и косил сено.

Я не буду рассказывать его биографию, писать о том, как после войны Руфов плыл на лодке в Якутск – поступать в культпросветшколу, как потом вернулся в родные места – был бухгалтером, рабочим, заочно учился в школе… Не буду писать о его семье, хотя жена Руфова – удивительный пример понимания человеком своего долга перед талантом и делом любимого: было время, она, учительница, усадила мужа дома – «пусть присмотрит за детьми, за коровой, а главное – пусть пишет стихи».

Скажу только о верности человека призванию. Это трудно – в течение многих лет помнить о главном, отсекая соблазны и радости сегодняшнего дня. Все эти годы он почти не выезжал в отпуск: боялся отвлечься от «Витязя». Уже окончив Литературный институт, Руфов отказался от нескольких достаточно солидных предложений. Работал корректором районной газеты. Газета выходила три дня в неделю. Остальные дни можно было отдавать своим стихам и переводам.

Конечно, он был покорен «Витязем». Покорен мелодикой и афористичностью стиха, строгой и мудрой этикой автора, его органичным интернационализмом, не мешающим человеку более всего на свете любить Родину.

В эти годы, медленно поднимаясь к «Витязю», Руфов многому научился. Он думал: «Как странно: якуты и грузины – совсем разные народы, а поэма Руставели похожа на олонхо – якутский эпос». Сходство – в мощном гиперболизме мышления. Сходство – в силе и бездонной, как небо, отваге героя. Понимание различий тоже помогало ближе подойти к Руставели. У якутов нет восточного орнаментализма, сравнений типа «озера – глаза», «розы – щеки», «хрусталь – зубы». Или другое. В «Витязе» люди не стесняются чувств – здесь плачут не одни женщины, но и мужчины. Якутская поэзия строже: