Резервная столица - Виктор Павлович Точинов

После ужина Гонтарь ушел куда-то, распихав по карманам бумажные пачки с надписью "Курительная махорка. Крупка № 2".

Яков, кстати, до сей поры был уверен, что махорка — это тот же табак, только дешевый и низкого качества, с добавлением измельченных стеблей и черешков листьев. Гонтарь посмеялся над таким предположением, растолковал:

— А что булки на деревьях растут, такого не думал? Не, табак это табак, махорка это махорка. Разные растения. Махорку можно куда севернее растить, где табак нужной кондиции не наберет.

Вернулся старшина с двумя МПЛ, протянул одну лопатку Якову.

— Держи. У морпехов выменял. И даже курева осталось немного.

— Зачем? Лишняя тяжесть… Лучше бы на сахар или шоколад поменял.

— Не скажи, лопатка вещь такая, что без нее на войне никак.

И Гонтарь с выражением продекламировал:

Сберегает жизнь солдату

Не винтовка, а лопата!

Яков МПЛ взял, но остался при своем мнении: шоколад пригодился бы больше.

* * *

Майор Петренко, снаряжая курсантов словно в бой (чем заниматься был совершенно не обязан), действительно знал больше, чем говорил.

Он знал, что накануне немцы начали операцию по прорыву оборонительного рубежа, упиравшегося флангами в Балтику и Чудское озеро, и перекрывавшего группе армий "Север" путь в Северную Эстонию. В случае успеха прорыва оставался без сухопутного прикрытия Таллин, главная база КБФ (Краснознаменного Балтийского флота). Учебный батальон морпехов вывозили с острова не просто так — командование флота спешно стягивало к Таллину все доступные резервы. И майор не хотел, чтобы курсанты угодили в намечавшуюся мясорубку без оружия и снаряжения.

* * *

Наконец-то у них появилось, даже в избытке, личное время.

Гонтарь предложил еще раз сходить в прожекторную роту, к слепому Михалычу. Яков согласился, а сам призадумался: зачем приятель таскает его к своему "земеле"? До сих пор в разговорах со слепцом Яков никак не участвовал.

И пришла в голову мыслишка, что Гонтарь страхуется, стелет соломку на тот случай, если кто-то увидит его входящим в дверь, бывать за которой посторонним категорически запрещено. Одно дело, когда ты наедине общаешься с носителем тайн и секретов, и совсем другое, когда разговор со слухачом происходит при свидетелях или хотя бы одном свидетеле. По шапке все равно прилетит, но все же не так сильно.

Михалыч находился в своей комнате, он вообще редко оттуда выходил. И вновь получил небольшой презент — две пачечки махорки, уцелевшие после обмена с морпехами. Сегодня слепой оказался более разговорчив и кое-что им рассказал. Без секретных подробностей, но общее положение дел объяснил.

— Летают, гады, каждую ночь летают, и помногу. Туда, к Таллину, из Финляндии летят. Потом обратно.

— А наши? — с надеждой спросил Яков.

— Пролетело как-то раз звено "чаек". И всё.

— Почему же тревогу не играют, если каждую ночь летят? — спросил Гонтарь.

— Они наш остров по широкой дуге теперь обходят, стерегутся. Хорошо вы им хвост прищемили.

— Почему "вы", Михалыч? — удивился Гонтарь. — Мы! Твои уши, считай, наши глаза!

— Скоро спишут мои уши в отставку. Слышал, что машину такую изобрели, будет радиоволнами самолеты обнаруживать, хоть в темноте, хоть в дождь, хоть в туман. И мы станем не нужны, и прожектора с прожектористами тоже.

Гонтарь и Яков переглянулись. Им на военной кафедре рассказывали о системах Radio detection and Ranging у вероятного противника (таковым в тот год считалась Британия), но информация была закрытая, секретная, поэтому Гонтарь тему развивать не стал, сказав:

— Повоюешь еще, Михалыч. Без тебя пока никак.

— А вас, я слышал, под Таллин отправляют.

— Был слух, — сказал Гонтарь обтекаемо.

— Вы берегите себя там, ребятки. Молодые ведь совсем, неженатые… Один мой дед из лезгин был, так рассказывал: когда они, лезгины, в старину в набег ходили, то молодых, кто не женился и сыновей не завел, тех с собой не брали. Чтобы, если голову сложит, род не пресекся. Правда, и женились тогда рано.

…Когда они возвращались от прожектористов, Гонтарь произнес нечто весьма двусмысленное:

— Похоже, под Таллином наш контрудар будет. И много геройских подвигов.

Яков промолчал, ничего не ответил.

До отбоя оставалось еще время, и он хотел было написать письмо Ксюше, даже достал карандаш и заготовленную бумагу. Но отчего-то не писалось… Не ложились строчки на лист, и всё тут. Поразмыслив, он понял, в чем дело. В письме пришлось бы признать, что все их планы на этот год рухнули, в том числе и самое главное, запланированное на август, отодвинулось в неведомую даль. Да еще все эти слухи и намеки о происходящем на берегу, под Таллином… Напишет чуть позже, когда получит лейтенантские "кубари" и прояснится вопрос с дальнейшей службой и местом ее прохождения.

Написал матери, раз уж достал бумагу. Коротко, без лишних подробностей, ни к чему матери с ее слабым сердцем знать, сколько раз ее сын попадал под бомбежки. Жив, писал Яков, здоров, у нас все спокойно, вскоре переезжаю из Энской части к новому месту службы, оттуда напишу, а на этот номер в/ч письма присылать больше не надо.

Вложил в конверт (в запасе осталось еще три штуки), написал адрес, но заклеивать не стал, все равно раньше матери письмо прочтет военная цензура. И решил отправить завтра с утра, как только откроется ППС… Однако не сложилось.

* * *

Покидали курсанты остров Гогланд той же ночью, после полуночи. Морпехов перебрасывали под Таллин не всех разом, а поротно, — или из-за недостатка транспортников, или по иным причинам. С первой же ротой на материк отправился курсантский взвод (они, как и прежде, числились взводом, хоть личный состав сократился до отделения).

В северной бухте острова стояли у причала два одинаковых суденышка, названий не имевшие, лишь номера на бортах, С-8 и С-10. Вид они имели сугубо гражданский, пусть и были покрашены шаровой краской в маскировочный колер, а на корме у каждого стояла зенитная установка. Внутри — в трюме "восьмерки", куда спустились и морпехи, и курсанты, — немедленно выяснилось, что внешний вид не обманул. И недавняя мирная специальность судов тоже выяснилась. Рыбный дух стоял такой, что, казалось, можно его намазывать на булку вместо паштета.

— На кильколовку какую-то угодили, — констатировал Гонтарь. — И сами будем тут как кильки в банке, по четверти аршина на душу населения. Располагайтесь, товарищи курсанты. Спать на боку, переворачиваться по команде.

Действительно, для полусотни человек трюм был, мягко выражаясь, тесноват. Сказать, что в