Шеф с системой. Крепость - Тимофей Афаэль

Он ошибался.

Я опустил ладони на столешницу. Вся напускная вежливость испарилась, и я посмотрел в глаза Оболенскому с выражением лёгкой брезгливости.

— Детьми угрожаешь… — негромко проговорил я. — Так делают либо очень самоуверенные люди, либо бешеные собаки. Попробуй. Тронь их. Вперед.

Я широко улыбнулся, но глаза мои стали ледяными.

Оболенский усмехнулся в ответ, да только улыбка вышла кривоватая.

«Проняло тебя, сучий потрох? Пораскинь мозгами, если они есть», — злобно подумал я.

— Заберете меня — я наварю вам эликсиров в подвале… — я подался к нему через стол. — Умирать вы будете страшно. Первым пойдет Князь. Его вывернет наизнанку, я тебе обещаю. А на следующий день половина вашей столицы начнет харкать кровью. Вы все, власть предержащие, сдохнете.

Я выдержал паузу, глядя, как замирает Ревизор.

— Так кто вы, Дмитрий Васильевич? Люди или бешеные собаки?

В зале повисла тишина. Оболенский смотрел мне в глаза с прежним спокойствием, пока его ум оценивал масштаб угрозы.

— Вы приехали найти золото для Великого Князя, — я постучал пальцем по дереву. — Вы его нашли. Желаете получить эту прибыль — позвольте мне работать. Желаете выкосить город — сделайте шаг в сторону моих людей. Выбирайте, Ваше Сиятельство.

Оболенский молчал. Пламя догорающих свечей выхватывало из полумрака только его узкое лицо, оставляя глаза в глубокой тени. Наконец Ревизор потянулся к кувшину, плеснул себе остывшего сбитня и сделал неспешный глоток. Его пальцы даже не дрогнули.

— Чума Государству ни к чему, — произнес он лишенным интонаций голосом. — А золото пригодится. Ты остаёшься на Белой земле. Пока что. Строишь Ярмарку и качаешь серебро в казну.

Я продолжал смотреть ему прямо в глаза, ожидая неизбежного продолжения. Государственная машина никогда не отступает с пустыми руками, и мы оба это прекрасно понимали.

— Но Золотую гусыню не оставляют в лесу без присмотра, — тон Оболенского неуловимо изменился, сбросив остатки светской вежливости. — Ты слишком ценный актив, Александр. Завтра у твоих дверей встанут двое гвардейцев из моей личной сотни.

Внутри всё сжалось в тугой узел.

— Официально это защита от городского посадника и тех, кто решит перерезать тебе горло из-за упущенной выгоды, — продолжил Ревизор. — Неофициально — гарантия, чтобы ты помнил, кому именно принадлежит Белая земля и на кого ты работаешь.

Оболенский поднялся, со стуком отодвинув стул. Затянутый в плотный столичный камзол, он нависал над столом, ожидая моего ответа. Я медленно встал следом, подавляя злость и раздражение. Расстояние между нами сократилось до пары шагов.

Я только что нащупал предел этого человека — рубеж, за которым прагматичный переговорщик снова превратится в цепного пса Империи. Я отстоял свои правила и защитил своих людей, но за право остаться на своей территории придётся платить налог. Уйди я сейчас в отказ — и мы вернемся к разговору о подвалах. Двое вооруженных соглядатаев станут той самой ценой выживания.

— Пусть стоят, — слова давались тяжело, будто я ворочал во рту камни. — Но за порог кухни они не переступают и в мои дела не лезут.

Оболенский еле заметно прищурился. Он явно готовился к вспышке ярости или долгим торгам.

— Прими их присутствие как данность, — отрезал он, разворачиваясь к выходу.

У самых дверей Ревизор остановился и бросил через плечо:

— И не вздумай с ними играть. Если мои люди случайно подавятся косточкой или исчезнут в переулках Слободки — я вернусь. Тогда наш разговор пойдет совсем иначе.

Шаги Оболенского стихли за дверью. Я остался один посреди пустого зала, глядя на брошенную Ревизором кружку. Остывший сбитень пах мёдом и гвоздикой, но от самого факта этого разговора тянуло дрянным душком. Оболенский отступил, но напоследок всё-таки попытался указать мне мое место.

Сверху грохнули тяжелые шаги. Угрюмый слетел по лестнице, едва не выломав дубовые перила. За ним бесшумной тенью спустился Ярослав.

— Шеф! — Гриша подлетел вплотную, сжимая кулаки. — Там эта столичная гнида двух своих лбов у входа оставила. Встали намертво, рожи каменные. Давай я их прямо сейчас в переулке успокою? Камень на шею — и в реку.

— Отставить, Гриша. Пусть стоят.

— Да какого хрена⁈ — взвился бандит.

— Александр, это Тайный Приказ, — тихо, но очень твердо произнес Ярослав, кладя ладонь на эфес меча. — Они никогда не отступают просто так. Эти двое — только начало. Тебе нужно уходить. Скрываться. Мой отец поможет затеряться в северных уделах, там Оболенский тебя не достанет.

Я посмотрел на княжича. Тот говорил искренне, опираясь на правила своего мира, где от гнева Государства было принято бежать без оглядки.

— Я не намерен скрываться, Ярослав, — я брезгливо отодвинул кружку Ревизора на самый край стола. — Хватит. Набегался.

Ярослав нахмурился, в его глазах читалось непонимание пополам с тревогой.

— Это гордыня, Сашка. У них закон, гвардия и полномочия Великого Князя.

— А у меня своя нужда и свои дела, — жестко перебил я. — Оболенскому спокойнее спать, зная, что две его сутулые собаки мерзнут у моего крыльца? Отлично. Плевать я на них хотел. Это моя земля, и я с нее никуда не уйду.

Я обернулся к Угрюмому. Адреналин отступал, уступая место холодному, злому упрямству.

— Завтра на рассвете приходит Архип. Начинаем рубить фундаменты. Работаем в полную силу, как и планировали. А эти двое… пусть охраняют воздух. За порог не пускать. В наши дела не посвящать. Идут они к черту. Если начнут борзеть и качать права — вышвырнете на улицу.

Гриша медленно кивнул. В его взгляде ярость сменилась пониманием.

— Сделаем, шеф.

Я направился к лестнице, чувствуя, как на плечи наваливается свинцовая усталость. Завтра будет тяжелый день. Стройка, новые договоры, грызня с местными. И два столичных надзирателя за спиной.

— Оболенский сделал свой ход, — сказал я, остановившись на ступенях и глядя на своих людей. — Я двигаюсь дальше. Посмотрим, чья возьмет.

Глава 12

Утро в особняке Шувалова пахло увяданием.

Катя стояла у постели матери и смотрела, как лекарь Фёдоров собирает свой саквояж. Старик двигался медленно, избегая её взгляда. Пузырьки с настойками, ланцеты для кровопускания, свёрток с пиявками — всё это укладывалось обратно в потёртую кожу, так и не пригодившись.

— Евдокия Алексеевна спала