Тайна кольца Рябушинских - Ольга Сергеевна Нагибина

– Кольцо было предназначено Степану Рябушинскому. В этом был весь замысел. Я хотел, чтобы его гордыня стала его тюрьмой. Чтобы, когда сапфир потемнеет, началось его бессмертие. Не величие, не сила, а пустая оболочка, не способная есть, пить, чувствовать вкус или запах. Все, к чему бы он прикасался, превращалось бы в пепел: хлеб – в прах, вода – в пыль, деньги – в серый мусор. А главное, где бы он ни был, каждый день ровно в шесть вечера его тело возвращалось бы в особняк. Как бы он ни пытался убежать, снова оказался бы там, в комнатах, в которых все хранило его имя. Он мог бы выйти днем. Но не мог бы остаться вне дома после шести. И каждую ночь – один.

Он выдохнул, словно выпустил наружу глухую обиду.

– Но все пошло не по плану.

Он обошел Евфимию, сомневаясь, говорить ли дальше, но все же продолжил:

– Все пошло не так… из-за тебя, – сказал он тихо, и последние слова прозвучали сдавленно. – Ты первая надела кольцо, и оно сразу потянуло твою силу. Это проклятие так работает: кольцо чувствует тепло живого человека и цепляется. Начинает пить энергию. Сначала чуть-чуть, так, что можно списать на усталость. Но связь уже не оборвать.

Он наклонил голову, взгляд стал тяжелее.

– Вот почему ты потом не могла успокоиться. Ты сама еще не понимала, что происходит, но кольцо уже держало тебя. Ты стала просить его у Степана. Помнишь? Он удивился. Мужское кольцо, а ты просила настойчиво. Не свойственно тебе. Но он уступил. Хотел сделать тебе приятное, думал, что это просто каприз.

Он медленно выдохнул.

– С того момента кольцо признало тебя носителем. И стало тянуть больше. Ты бледнела, слабела, теряла сон, забывала вкус еды… День за днем. Ты не умирала, но и не жила.

Он провел рукой по виску.

– Но когда ты сняла кольцо, все остановилось. Ты не умерла, но и не вернулась полностью. Проклятие удержало тебя – не живую и не мертвую, связанную с кольцом. Вот в чем ужас. Бессмертие здесь не награда. Это ловушка. Ты перестала угасать, но и уйти не можешь. Степан это понимал. Видел, что ты не умираешь… но и не живешь. Ты ходила по дому тихо, чужая, отдаляясь с каждым днем. Для него это было мучением. Намного большим, чем если бы проклятие рухнуло на него самого.

Он снова посмотрел на нее, но теперь взгляд стал более жестким.

– Я боялся. Боялся, что вы быстро поймете, как снять проклятие. Разбейте сапфир, и все закончится. Поэтому я сделал то, что считал необходимым. Я пришел к нему в образе старца, сказал, что это кольцо связано с золотом, которое они нашли в Коми. Сказал, что оно несет тьму и, чтобы защитить тебя, он должен спрятать кольцо подальше. И еще придумал историю про детей, которые смогут отличить подделку от оригинала.

Он замолчал, медленно развел руками.

– Он поверил тому, кого считал посланником. Он думал, что спасает тебя, а на самом деле – обрек.

– Я не понял, – медленно произнес Ян, нахмурившись. – А вам-то сколько лет?

Мирон вдруг резко посмотрел на старика, глаза у него чуть расширились: он, кажется, уже знал ответ, только не хотел его произносить вслух.

– Так вы… вы тоже бессмертный?

Дед Андрей выдохнул устало, но в этом выдохе не было печали, лишь смирение и чуть заметная насмешка над судьбой.

– Увы, – сказал он, пожимая плечами. – Так действует проклятие. Проклявший – проклят сам. Закон духа. Закон баланса. Когда я вложил слова в кольцо, когда начертал знаки, когда звал силу… я не понял, что заплатить придется не только Степану, не только тем, кого он любил. Заплатить должен был и я.

Он сделал шаг в сторону, медленно, с достоинством.

– Да, я бессмертен, и у меня больше нет силы шамана. Но в отличие от нее, – он кивнул в сторону Евфимии, – я могу есть, пить, чувствовать вкус свежего хлеба и аромат чая с таежными травами. И, что самое главное… – он усмехнулся, – могу наслаждаться жизнью.

Он развел руками, приглашая их разделить восторг от открывшегося секрета.

– И мне это понравилось. Не сразу, конечно. Первые десятилетия я проклинал себя, молчал, бродил по северным лесам. Но потом… понял: вечная жизнь – это не наказание, а дар.

Он медленно пошел вдоль стены, не спуская глаз с Евфимии и подростков, словно хищник, который слишком долго наблюдал за своей добычей, чтобы теперь упустить.

– Но если бы вы уничтожили кольцо, все бы кончилось. Для нее, да. Но и для меня тоже. С гибелью кольца закончилась бы и моя жизнь. Поэтому я стал крутиться рядом, следить, искать. Подкупил Николая – умелый парень, без морали, зато с доступом ко всему, что мне было нужно.

Дед Андрей вдруг чуть приподнял подбородок и, словно смакуя каждое слово, добавил:

– Еще мне очень помог ваш друг.

Слово «друг» упало тяжелым камнем в тишину, и ребята почти одновременно выдохнули, не веря услышанному.

– Друг?.. – эхом повторили они, переглянувшись.

Взгляды метнулись от одного лица к другому, и в этих взглядах смешались растерянность, неверие и страх. Никто из них не мог – не хотел – представить, что кто-то рядом предал. Сердце сжималось от самой мысли. Они словно пытались уловить малейший знак в глазах друг друга: дрогнет ли взгляд, вспыхнет ли румянец вины, будет ли хоть намек на предательство. Но все стояли неподвижно, застыв, как фигуры на шахматной доске, и только дыхание выдавалось учащенным. Ян стоял позади, чуть в стороне, и слова деда Андрея словно били прямо в грудь, каждый раз оставляя в ней глубокую вмятину. Внутри все переворачивалось: сердце колотилось, но уже не от гордости или ликования, а от липкого стыда, который поднимался снизу, как тягучая смола, и заполнял все тело.

Дед Андрей криво усмехнулся, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Ваш друг Ян, – сказал он неторопливо, пробуя каждое имя на вкус, – писал мне записки, куда вы отправились. Оставлял следы, такие удобные стрелочки мелом на стенах, чтобы, не дай бог, я не заблудился в этих коридорах. Очень благородно, не правда ли?

Скверное чувство, тяжелое и липкое, накатывало все сильнее. Ян впервые в жизни ощутил себя не просто глупым или неудачником, как бывало раньше, а предателем, пусть даже несправедливо. И эта мысль жгла так сильно, что хотелось исчезнуть, раствориться в каменных стенах, лишь бы никто не видел его лицо.

Мирон вздрогнул, лицо его