М. В. Ломоносов и основание Московского университета - Михаил Тимофеевич Белявский

Академические реакционеры не уступали придворным. Они выслушали посвященную Ломоносову речь домашнего врача Разумовского Леклерка, избранного по предложению Штелина академиком на освободившееся место. Это был тот самый Леклерк, на невежественную и клеветническую книгу которого о России и ее истории несколько лет спустя был вынужден отвечать историк Болтин. За пустыми и холодными восхвалениями Ломоносова, как верно отметил один из исследователей, в речи стояло безграничное самомнение и самодовольство Леклерка: «Ломоносова среди вас больше нет, но зато есть я — Леклерк!». Но даже и такая речь показалась излишней, ее сдали в архив и она пролежала в нем около сотни лет, когда ее приняли за чистую монету, и, умалчивая о том, что из себя представлял Леклерк, опубликовали с самыми лестными комментариями[212].

Академическая клика, стремившаяся запрятать в пыль архивов работы Ломоносова, дискредитировать его открытия, 10 мая 1765 г., т. е. всего через месяц после смерти Ломоносова, решила «рассмотреть состояние университета и гимназии». Вывод был такой, какого и следовало ожидать от академических реакционеров: «употребленные с 1759 года (т. е. с того времени, как университет и гимназия поступили под управление Ломоносова. — М. Б.) разные опыты… не мало не соответствовали намерению академии». Академическая конференция заявила, что обучение студентов в академии обходится гораздо дороже (!), чем их посылка за границу, что только за границей можно обучить студентов наукам, языкам и светским манерам. В противовес Ломоносову и Котельникову, писавшим незадолго до этого о хорошем поведении студентов и гимназистов, об их усердных занятиях и хороших успехах, академическая конференция объявила «что как между студентами, так и гимназистами находится почти половина пьяниц, забияк и ленивых, непонятных и в ученьи по ныне никакого успеха не оказывающих»[213]. Так же отозвалась конференция и об учителях гимназии, привлеченных Ломоносовым и Котельниковым, заявив, что они «всякими пороками заражены». Все зло эти реакционеры от науки видели в том, что студенты и гимназисты «набираемы были (Ломоносовым. — М. Б.) все из самой подлости»[214].

Вопрос о социальном составе учащихся являлся одним из центральных пунктов противоречий между Ломоносовым и академической кликой. Еще при обсуждении составленного Ломоносовым устава гимназии представители клики требовали запрещения принимать в гимназию и университет детей из податного сословия. Модерах в бытность свою инспектором гимназии требовал, чтобы в гимназию «не принимали простонародья». Его горячо поддерживал Миллер, заявлявший: «гимназия испорчена тем, что состоит из мальчиков нисшего сословия»[215]. Тот же Миллер в 1761 году писал Теплову, что Ломоносов «разорит всю академию», если его не остановят. «Мы видим печальный тому пример на университете и гимназии, которыми он исключительно управляет: они никогда не были в таком плохом положении, как теперь»[216]. Улучшение работы университета и гимназии, ориентировка Ломоносова на разночинный состав учащихся — это как раз больше всего пугало академическую клику. Ломоносов же добился того, что гимназия и университет целиком состояли из разночинцев. Так называемые «Университетские дела» за 1759–1764 гг. архива АН СССР содержат значительное количество заявлений солдат, мастеровых, плотников, истопников, мелких приказных и других представителей низов о приеме их детей в гимназию академии. По ордерам Ломоносова почти все они были не только приняты, но и зачислены на казенное содержание. Среди принятых Ломоносовым мы видим и солдатского сына Василия Зуева (будущего академика) и добравшегося до академии уроженца далекой Камчатки Ивана Мошкова и отпущенных крепостных Алексея Борисова и Тихона Замараева и многих других[217]. Но Ломоносов не ограничивался приемом тех разночинцев, которые сами шли в академию. Он звал их в науку, в руководимый им университет. В специальном объявлении он обращался с призывом к тем «дворянам и разночинцам, кои детей своих… к обучению гимназическим наукам своего достатку на содержание не имеют, чтобы представляли таких молодых людей при челобитьи академической канцелярии, которая о их определении к гимназическим наукам рассмотрит и попечение иметь будет»[218]. В результате его деятельности в 1760 г. в гимназию было принято 40 человек. Для сравнения укажем, что за все предшествующее десятилетие в гимназию академии было принято всего 24 человека. В 1761 г. в гимназии училось 46 человек. Их социальный состав чрезвычайно любопытен. Среди них было детей: солдат — 24, унтер-офицеров — 6, ремесленников — 3, мелких приказных — 2, учителей — 2, купцов — 4, духовенства — 2, прапорщиков — 1, прочих — 2[219]. В 1763 г. из находившихся на казенном содержании 33 гимназистов было детей: солдат и матросов — 17, унтер-офицеров — 3, наборщиков — 3, садовника — 1, обозного — 1, сторожа — 1, приказчика — 1, купцов — 2, дьячка — 1, священника — 1, профессоров — 2[220]. Еще более показателен был состав студентов руководимого Ломоносовым университета. Из 15 студентов, учившихся в 1761 г., 10 человек: А. Леонтьев, А. Поленов, И. Лепехин, Г. Иванов, Д. Легкой, Ф. Васильев, Н. Стрешнев, Г. Шпынев, А. Горин и П. Иноходцев были детьми солдат; В. Федотов — сын садовника, И. Машков — «камчатский уроженец, штурманов сын», Д. Макеев — сын купца, В. Савельев — сын живописца и П. Петровский — сын офицера[221].

Заявление конференции, что «опыт Ломоносова себя не оправдал», на деле означало смертный приговор университету. В ордере Тауберта, охаивающем руководство университетом со стороны Ломоносова и обрушивающемся на демократический состав студентов и гимназистов, прямо говорится, что Екатерина «сама предписать соизволила регламент каким образом воспитывать обоего пола юношество».

Тауберт ссылается на регламент «института благородных девиц» и заключает, что, согласно указаниям Екатерины, академическая канцелярия считает необходимым «сделать точно такое ж учреждение»[222].

Больше в протоколах академии нет упоминаний об университете. Лекции фактически прекратились. Одних студентов отправили за границу, постаравшись не пустить их в Академию Наук по их возвращении. Так было, например, с выросшим в академической гимназии и университете выдающимся русским юристом и экономистом Алексеем Поленовым. От остальных студентов под разными предлогами постарались избавиться[223]. Через полгода после смерти Ломоносова их осталось вместо 30 всего 9, а к концу 60-х годов в академии фактически не было ни студентов, ни университета. Ликвидация университета была далеко не единственной, но существенной причиной того, что Петербургский университет был основан только через полстолетия