Ловушка с зелёным забором - Рихард Глацар

– И обершарфюрер Франц, – добавляют Гентц и Зайдель, словно бы для себя, а не для нас, заканчивая свою просьбу. Они хотели бы бритвенные принадлежности.

Яволь, господин шаррфирра, господин начальник, как замечательно мы стали понимать друг друга. Только Лялька, Легавый, «дер крумме коп» Мите, два-три простофили вроде Бёлитца, которые стараются выслужиться, и, само собой разумеется, Штангль, комендант всего лагеря, не дадут нам по рукам, если поймают на спекуляции, – они возьмут нас за горло. Но зато эти, которые не относятся (или больше не относятся) ко всему так по-военному строго, теперь нас немножко покрывают.

Из всего эшелона они отобрали троих. Мы издалека незаметно

рассматриваем их, когда в наступающих сумерках они, обессиленные, прислонившись в соснам перед кухней, пьют горячий эрзац-кофе из кружек. Кто-то из наших замечает вскользь:

– Этих они отобрали не для работы. Они годятся разве что для музея – в Треблинке теперь будет музей.

Все трое уже пожилые. Двое – учителя, третий – раввин. Они были руководителями эшелона. Они понимают немецкий, чуть-чуть, совсем немного. Это они переводили остальным, что всё будет продезинфицировано, что все должны пройти в душ для дезинфекции, а потом на работу. И как эти трое стояли в стороне, так их и оставили. О неприятном запахе, который они чувствовали в суматохе, они подумали, что это от извести или от какого-то еще дезинфицирующего средства. Собственно, они и сейчас знают не больше того.

Хотя Карл и говорит по-немецки, его восточноморавский немецкий действует на них так, что они начинают говорить с ним, как со своим.

– Откуда вы? У вас есть гетто?

Спрошенный качает головой:

– Гетто у нас нет. Мы из накопительного лагеря в Салониках… были.

– Вы знали, куда вы едете?

– Нам сказали, мы едем в Польшу, как раз в новое гетто, к нашим… Мы с полгода жили в лагере в Салониках. Там собрали евреев из Болгарии, Греции, Югославии… Там нас было, наверно, двадцать четыре тысячи… То, что здесь… – в самых страшных снах…

– А в лагере в Салониках?

– Там было не так плохо. Мы могли покупать, что нам было нужно. Многие вещи у нас были общими, мы вели общее хозяйство.

Это было понятно по тому, что они привезли с собой и как они это привезли. Больше мы к ним не приставали. Мне кажется, их отсутствующие глаза были обращены внутрь.

Пьяные крики невидимого в темноте украинского охранника где-то недалеко от забора из колючей проволоки переходят в протяжную мелодию:

– Под вечер мы гуляли, Наташа целовала мене…

Шум в бараке совсем другой, чем вчера вечером. Веселые крики. Смех, повсюду удовлетворенные лица, сытые, разгоряченные, блестящие от пота и жира. Вон кто-то ест ложкой сливовый мусс с печеньем. Рядом видна только рука, держащая кусок кукурузного хлеба с сыром. Двумя койками дальше при неожиданно вспыхнувшей свече я успеваю увидеть, как из расстегнутых брюк выкатывается блестящая овальная банка рыбных консервов.

– Господи, да прекратите же, наконец, жрать! – с криком приподнимается Ганс и наклоняется к противоположным нарам. Я тоже уже давно не могу отвести глаз от тех двоих, на которых он кричит. Они без конца сыплют себе в рот жареные зерна кукурузы с сахаром.

– Цо те то обходи, Хонзо – какое тебе дело, Ганс? – отвечают оттуда по-польски.

– Мне есть дело, даже очень, больше не могу видеть, как вы уже целый час жрете.

– Ну, ты же в Треблинке, – обычное присловье.

– Йезус Мария, но нельзя же, как скоты. – На щеках у Ганса появляются красные пятна.

– Йезус Мария, – кто-то насмешливо передразнивает Ганса. – Это что за аид? Как он попал в Треблинку?

Присоединяются и другие голоса:

– Да-да, это тебе не кто-нибудь – интеллигентный чех: он делает то же самое, но интеллигентно.

Прежде чем мы успеваем помешать, Ганс уже висит в проходе между нарами, одной рукой он держится за балку, в другой руке у него плетка, он бьет ею в пустоту:

– Вы – сброд, мерзкий, польский сброд! Если вы уж так хотите знать, я ненавижу вас, так же, как я ненавижу их, за все ваши махинации, вранье…

Мы втягиваем Ганса обратно на нары, так что дальше он кричит уже на нас:

– Он был прав, этот Франц: разгребать собственное дерьмо, только и способны возиться в собственном дерьме…

– Еврей-антисемит, он заодно с немцами, – последнее слово остается за поляками.

Роберт протягивает Гансу, который полусидит, полулежит, градусник, оттягивает нижнее веко и обследует глазной белок:

– Да, да, и его достала «треблинка»! И она у него развивается как-то очень быстро.

Еще четыре дня на перрон приходят нагруженные вагоны и уезжают пустыми. Идут женщины с детьми, они исчезают в бараке на плацу-раздевалке. Статные коричневые мужские тела бегут рысью по пустому сортировочному плацу мимо брошенных вагонеток, а потом так же рысью убегают в вечность – болгары, греки, югославы.

Мы с Карлом передвигаемся теперь только на 30 метров – между нашим боксом и бараком предварительной сортировки. Здесь опять душно от одежды, еще хранящей человеческое тепло. Наши собственные тела разогреты маслом от рыбных консервов, крепкими напитками и тому подобным.

У Бредо, Шиффнера, Зайделя и некоторых других уже по нескольку чемоданов, наполненных разными вещами, которые они протащили вниз в свои бараки. Гентц, всегда немного по-детски удивленный и веселый, сам отобрал себе два кожаных чемодана прямо на перроне, когда пришла очередная часть эшелона. Но когда он уже собрался незаметно взять их, появился Легавый-Кюттнер. Гентц, не потерявший присутствия духа, сунул чемоданы в руки одному из «синих» и плеткой погнал его вокруг барака. Удары он скорее обозначал, и «синий», кажется, это понял.

– Ой, ой-ёй-ёй, вей мир, господин начальник…

Это продолжалось до тех пор, пока Легаш не ушел. Тогда Гентц указал парню с чемоданом на угол в одном из боксов, вывалил содержимое, взял себе коньяк, сигареты, а все остальное оставил в боксе. Затем он направился к боксу «дамское белье», где снова наполнил один из чемоданов.

На пятый день все кончилось, как отрезало: ни свистков, ни эшелонов. Сквозь проем двери «барака А» я вижу на валу одинокую фигуру – гауптштурмфюрер Штангль в белом кителе. Руки заложены за спину, легкие взмахи стека. Он смотрит вниз на ту сторону. Оттуда поднимается светлый дым и растворяется в прохладе и свежести раннего утра. Позднее, когда встает солнце, весенний мартовский воздух наполняется испарениями и сладковатой вонью.

Все бараки и помещения