Ведьма - Надежда Александровна Лохвицкая

Накормила нас Евгения Николаевна на славу. Ужин был холодный, всякие там заливные и прочие штуки.

Словом, отлично. Шампанское, как говорится, лилось рекой.

Хозяйка была весела и любезна. Извинялась, что прислуги нет:

– Чуть стало смеркаться, накрыли на стол и сбежали. Я, конечно, не отрицаю, что в доме творится что-то неладное, но не боюсь.

Гости, по-видимому, очень приятно провели время, но после ужина стали как-то нервничать и просили граммофона не заводить, так как о нем очень враждебно поговаривали приисковые татары и башкиры.

Фельдшерица скоро ушла – ей действительно нужно было в больницу. За ней поднялась аптекарская чета, а с ними и Собакины – им было по дороге. Словом, к половине двенадцатого из гостей остались только мы с Беловым.

– Может быть, и вам хочется уйти? – лукаво спросила хозяйка. – Вы не стесняйтесь, я ведь не боюсь и одна остаться.

Но мы высказали твердое намерение просидеть до утра.

– Ну, знаете, – засмеялась хозяйка, – вы сидите, если хотите, а мне, откровенно говоря, хочется спать. Да и вам скоро надоест сидеть. Поэтому предлагаю одному из вас лечь в кабинете брата, а другому – здесь, на диване. Сейчас принесу вам пледы и шубы. Укройтесь как следует и спите.

Мы так и сделали. Револьвер свой я вынул и положил на столик около дивана.

Сначала прислушивался. Потом заснул.

Вдруг чувствую – дергает меня кто-то за плечо. Вскакиваю – Белов. Бледный, глаза выпучены.

– Слушайте, – говорит. – Слышите?

Минута молчания, и вдруг дикий вой, протяжный, хриплый, пронесся в воздухе и замер.

Мы бросились к дверям.

В конце коридора, у двери в кухню, стояла Евгения Николаевна.

– Вы слышали? – спросила она. – Я не могла оставаться в своей комнате. Там еще страшнее. Пойдите туда сами, послушайте.

Мы кинулись в ее комнату. И едва вошли – тот же дикий вопль пронесся над нашими головами. Белов схватил меня за руку. Он весь дрожал.

– Я сбегаю… за полицией… приведу сторожей… – На него смотреть было жалко.

Вой стих. Евгения Николаевна подошла к нам.

– Какой ужас, – сказала она.

Но самой этот ужас как будто нравился. Глазки у нее блестели, лицо было оживленное и ничуть не испуганное.

– Надо сейчас же осмотреть весь дом, – решил я. – Где ключи от столовой?

– Брат увез.

Мы поколотили по двери, конечно, без всяких результатов. Замок был прочный. Хозяйка притащила даже из кухни топор.

Пока она ходила за топором, вой раздался снова. Когда пришла – смолк. Я это заметил.

Между тем Белов неожиданно исчез. Я слышал, как хлопнула входная дверь. Ну, думаю, и бог с ним.

– Я кое-что придумал, – сказал я Евгении Николаевне. – Что? А вот сейчас увидите. Принесите, пожалуйста, для начала кухонное полотенце.

Она удивленно подняла брови, однако тотчас же пошла в кухню. Я тихонько прокрался за ней.

И только она завернула за угол коридора, как снова по всему дому раздирающий душу вопль.

Я этого и ждал.

У самой двери в кухню стояла Евгения Николаевна и тянула шнурок огромного вентилятора, построенного покойным голландцем по африканской системе.

– Подождите, – сказал я, – вы слабо тянете. А ну-ка, я сам.

Она даже подпрыгнула от неожиданности. Потом схватила меня за руки, закружила, завизжала и хохотала, хохотала до слез.

Я выдержал, когда она поуспокоится, увел ее в гостиную и очень серьезно объяснил ей всю опасную глупость ее поведения. Рассказал о брожении среди рабочих, о злобе башкир, о том вреде, который она всей этой историей принесла брату, и как трудно будет снова все наладить. Рассказал и о «говяжьем бунте» и грозящих мне неприятностях с татарами.

Она присмирела.

– Как же теперь быть? Мне и в голову не приходило, что здесь все такие идиоты. Но – что это? Слышите?

Какой-то ровный стук, словно как бы от пишущей машинки. Откуда? Со стороны запертой столовой.

– А это что за фокусы? – холодно спросил я.

Но она была совсем растерянная и крепко вцепилась мне в руку.

Я отстранил ее.

– Ну, это мы сейчас узнаем.

Я быстро схватил со стола револьвер и выбежал в коридор – и остолбенел.

Дверь в столовую была распахнута настежь.

Я вбежал в темную комнату.

Высоко у стены под самым потолком пылали какие-то огненные зубы и что-то стучало, трещало…

– Я стрелять буду!

Огненные зубы как-то странно запрыгали. Я поднял револьвер и выстрелил. Огненная боль обожгла мне щеку. Грохот, звон, треск… Истерический вопль Евгении Николаевны покрыл все. Я видел, как она распахнула дверь и кинулась на улицу. Я побежал за ней, схватив на ходу какую-то шубу. Догнал живо – она почти тут же упала. Снегу только что намело что ли не по колено.

– Это опять какие-то ваши фокусы, – кричу ей. Однако я сам понимаю, что ей не до фокусов. Дрожит вся и прямо в истерике.

– Самовар, – шепчет, – самовар… – Зубами стучит.

Завернул ее в шубу.

Куда деваться? Не идти же назад в этот чертов дом. Вести ее к себе немыслимо. Далеко, да и нельзя благородную девицу вдруг ночью на холостую квартиру.

Вспомнил – больница недалеко, там наша фельдшерица дежурит.

Потащил мою барышню почти что на руках. А она все свое:

– Самовар! Самовар! – И вся дрожит.

Еле добрались до больницы. Там ее фельдшерица растерла, уложила. Я ждал в приемной.

– Ничего, – говорит. – Успокоилась.

И вдруг как ахнет:

– Батюшки, – говорит, – где это вы себе щеку-то так ошпарили?

А я сгоряча и не заметил. Вся левая щека полосой – кипятком.

– Евгения Николаевна рассказывает, что у них там под самым потолком самовар закипел, говорит, с водой туда и поднять совершенно невозможно.

Тут я понял. Это я, значит, выстрелил в кипящий самовар.

Черт знает что такое! Вот так голландец. Ну как в этой ерунде разобраться! Перевязали мне в больнице щеку. Пошел я домой. Решил, что завтра дознаюсь, в чем дело. Однако будит меня под утро сторож.

– Беда, – говорит. – Горит директорский дом, а татарва не дает гасить, пожарных отгоняет. А сами воют, потому что ветер на поселок гонит.

Ну, долго тянуть не стану. Дом сгорел. Очевидно, от этого самого самовара. Евгению Николаевну повидать не удалось – она так и осталась у фельдшерицы. Да и некогда было. Сами понимаете, сколько с этой проклятой историей началось всяких хлопот. Еле-еле наше дурачье угомонилось. И только на следующее утро побежал я в больницу. И как раз по дороге встретил кибитку, запряжка две лошади рядом, одна на вынос, – по-сибирски «бочкой», – кто-то сидит закутанный.

Потом узнал, что это и была она, Евгения Николаевна. Поехала в Екатеринбург к брату.

Подумайте только – так ведь никогда и не дознались, в чем дело. Ведь и лестницы такой в доме не было, чтобы можно было втащить под самый потолок кипящий самовар. И ключ от двери у директора, и прислуги в доме не было.

Татарва наша скоро успокоилась. Дом сгорел, – и значит, вся нечисть выветрилась.

Почти никого из героев этой истории не осталось в живых. Евгения Николаевна, как я уже упомянул, покончила с собой. Впоследствии и брат ее тоже застрелился. Ивана Епинетовича убили большевики, Белова тоже, доктор спился. Собакина пропала без вести. Но кое-кто все-таки уцелел и, если услышит эту историю, сможет перед вами засвидетельствовать о достоверности этого невероятного приключения. Самовар в роли привидения. Это не банально.

«Который ходит»

Первые поднимали тревогу две молодые легавые собаки, всегда игравшие у ворот.

Они начали лаять особым предостерегающим сигнальным лаем. Нечто вроде собачьего «слуша-ай, приме-ча-ай!..».

И, услышав этот сигнал, мгновенно вскакивала вся дремавшая у подъезда стая наших деревенских собак – больших, маленьких, породистых, полупородистых и окончательной приблудной дряни.

Из будки вылезал огромный мохнатый, как дед в вывороченном тулупе, цепной пес Дозор и от бешенства начинал хрипеть и плясать на задних лапах.

Весь этот собачий концерт отмечал событие довольно простое и не очень редкое: столяр Мошка вошел в ворота.

Почему вид его так волновал собак – до сих пор