Клуб «Непокорные» - Джон Бакен

— Говорят, — благоговейно промолвила она, — что он построил большую-пребольшую церковь.

Она никогда не была там — никто из прихожан не был, потому что сквайр Дюбелле не допускал туда незваных гостей, — но с холма Дайн-Хилл церковь можно было увидеть через пустую просеку в лесу.

— Он плохой христианин, — сказала она мне, — они с викарием ссорятся уже много дней. Говорят, что он поклоняется Всевышнему, типа того, не так, как надо.

Я узнал, что в доме не было служанок, одни мужчины, которых он привез из Лондона.

— Бедные, заблудшие души, они живут в жалких путах, — промолвила пышногрудая дама, пожала плечами и захихикала.

В последний день декабря я решил, что мне нужно размяться и совершить длинную прогулку. В то утро снег прекратился, и тусклое небо стало ясным и голубым. Было все еще очень холодно, но солнце уже светило вовсю, снег слежался и весело скрипел под ногами, и я задумал осмотреть местность. После обеда я надел толстые сапоги-гетры и направился в Лайн-Хилл. Для этого пришлось сделать значительный крюк, потому что место было расположено к югу от парка усадьбы Ваункасл. Оттуда я надеялся рассмотреть дом с другой стороны.

Я не был разочарован в своих ожиданиях. В густом лесу была прогалина, и внизу в двух милях от себя я вдруг увидел странное здание, напоминавшее классический храм. Из-за деревьев были видны только антаблемент[57] и вершины колонн; они выразительно выделялись на фоне снега. Зрелище в этом пустынном месте было столь необычным, что какое-то короткое время я лишь смотрел перед собой, как завороженный. Помню, я обернулся и, взглянув на заснеженную линию Уэльских гор, подумал, что именно так могли выглядеть зимние Апеннины две тысячи лет назад.

Во мне проснулось любопытство, и я решил рассмотреть это чудо поближе. Я сошел с тропы и двинулся по заснеженным полям и опушкам леса. После этого у меня начались неприятности. Я обнаружил, что нахожусь в лесу, очень похожем на первобытный, где за подлеском никто не следил, а дорожки не прореживали годами. Я шел, проваливаясь в глубокие ямы, меня жестоко терзали кусты шиповника и ежевики, но я пробивался изо всех сил, придерживаясь намеченного пути. Наконец деревья закончились. Передо мной расстилалось плоское пространство, которое, как я знал, и было озером; дальше за ним возвышался храм.

С того места, где я стоял, было трудно поверить, что позади него есть постройки, где живут люди. Что до самой церкви, то была прекрасная работа — я понял это с первого взгляда, — с прекрасными пропорциями, классическая, но не повторяющая точь-в-точь ни один из классических образцов. Можно было представить себе внутреннее убранство помещения, огромное и гулкое, затуманенное дымом жертвоприношений, и, только поразмыслив, я понял, что внутренний двор не может тянуться по обеим сторонам, и нет здесь никакого внутреннего убранства, и то, на что я смотрю, это только галерея.

Было это и впечатляюще, и нелепо. Что за безумные мысли посетили Дюбелле, когда он украсил свой дом, устроив перед фасадом грандиозный сад? Солнце садилось, и тень лесистых холмов скрывала интерьер, так что я даже не мог разглядеть заднюю стену галереи. Мне захотелось рассмотреть все это поближе, и я ступил ногой на замерзшее озеро.

Ощущения были странными. Я, казалось, не устал, снег лежал ровно и твердо, но все же у меня было ощущение предельного истощения. Едкий, острый воздух стал теплым и гнетущим. Мне пришлось, едва переставляя ноги, волочиться через озеро в ботинках, которые казалось, весили тонны. Место было совершенно безмолвным на суровом морозе, и от груды камней, маячившей впереди, не исходило никаких признаков жизни.

Наконец я перебрался на другую сторону и обнаружил, что нахожусь на промерзшей отмели из камыша и высохшего узколистного кипрея. Камыш и кипрей были выше моей головы, и, чтобы увидеть дом, мне пришлось смотреть вверх сквозь их заснеженные узоры. Дом был где-то примерно в восьмидесяти футах надо мной[58] и в сотне ярдов от меня[59], и, поскольку я стоял внизу, изящные столбы, казалось, взмывали вверх на огромную высоту. Но по-прежнему было темно, и единственное, что я мог рассмотреть, это потолок, который казался то ли резным, то ли разрисованным одноцветными фигурами с глубокими тенями.

Внезапно через просвет между холмами косо выглянуло умирающее солнце, и на мгновение вся галерея до самых дальних ниш окрасилась в золотой и алый цвета. Само по себе это было замечательно, но здесь скрывалось нечто большее. Воздух был неподвижен — настолько, что, когда через полчаса я закурил сигарету, пламя спички горело, неуклонно направляясь вверх, как свеча в комнате. И, пока я стоял среди камыша, ни один кристаллик инея не шевельнулся…

Но в галерее дул ветер.

Мне было видно, как ветер поднимал снежные перья с основания колонн и вспушивал их на карнизах. Пол уже был выметен начисто, но с открытых мест на него падали крошечные хлопья. Внутри здание было наполнено бешеным движением, хотя всего лишь в ярде от него царил застывший покой. Я не чувствовал действия ветра, но он был горячим, горячим, как дыхание печи.

У меня была только одна мысль — страх быть застигнутым ночью около этого места. Я повернулся и побежал. Я бежал через озеро, и каждый шаг давался мне с великим трудом. Я задыхался от нестерпимого гнета, я бежал в сторону деревни, подчиняясь слепому инстинкту. Я не останавливался, пока не прорвался через большой лес и не вышел на неровное пастбище, что раскинулось по-над шоссе. Потом я упал на землю и снова ощутил успокаивающую прохладу декабрьского воздуха.

Приключение оставило в душе неприятный осадок. Стыдно было оттого, что валяю дурака, и в то же время я был безнадежно озадачен, потому что, чем чаще я прокручивал в голове события сегодняшнего дня, тем больше терялся в поисках объяснения всего, что произошло. Острее всего было чувство того, что мне не нравится это место и что мне хочется уехать отсюда. Я уже нашел подход к решению своей научной задачи, и, запершись на два дня, я завершил ее, то есть сделал сопоставление настолько, насколько продвинулся в своем комментарии к тексту. Мне не хотелось возвращаться в усадьбу, и я написал Дюбелле вежливую записку, в которой выразил свою благодарность и сообщил, что возвращаю рукопись через сына хозяина гостиницы, так как постеснялся беспокоить Дюбелле еще одним визитом.

Ответ пришел немедленно. В нем говорилось, что мистер Дюбелле хотел бы доставить себе удовольствие отобедать со мной в гостинице