Нерон. Безумие и реальность - Александр Бэтц

Последовательность, с которой Клавдий с помощью титулов и почестей делал Нерона наследником престола, поражает. Здесь очевидно большое влияние Агриппины, однако Клавдий наверняка и сам видел определенные задатки в Нероне. Тот факт, что император сначала обручил того, кого считал безнадежным тунеядцем, со своей дочерью, затем усыновил его, а теперь даже приблизил к императорскому трону, кажется весьма неправдоподобным – при условии, что Клавдий обладал здравомыслием, в котором, по крайней мере, в годы его правления никто не думал сомневаться[381].

Нерон вместо Британника?

Однако даже впечатляющая совокупность мер не обязательно указывает на то, что Клавдий согласился бы задвинуть своего родного сына Британника. В ретроспективе и с учетом известных событий эти шаги, скорее всего, выглядят как жесткая маргинализация Британника, предпринятая Агриппиной с намерением возвести на престол собственного сына Нерона. Однако на монетах, особенно провинциальных, сыновья императора Нерон и Британник часто изображались вместе, без какого-либо распределения ролей – даже после того, как Нерон надел toga virilis[382]. Плиний Старший также передает атмосферу идиллии при императорском дворе: он сообщает, что Нерон и Британник владели ручными скворцами и соловьями, которых с большим терпением и детской радостью учили каждый день произносить новые и более длинные фразы – на латинском и греческом языках[383]. Однако такие известия являются исключением. В целом, нельзя упускать из виду того, что Британник оказался в сложном положении и что Клавдий, у которого были все возможности, очень мало сделал для того, чтобы помешать Агриппине выставлять Нерона на всеобщее обозрение в самом блестящем свете.

В Риме долго говорили о цирковых зрелищах, проводившихся в то время от имени Нерона, в контекст которых, возможно, входило и упомянутое шествие преторианцев[384]. Толпа в цирке с трепетом ожидала кровавого[385] зрелища, ряды были заполнены до отказа. Вероятно, Агриппина планировала воспользоваться этими декорациями: будущее положение ее сына необходимо продемонстрировать через его облачение. И контраст был поразительным. Ликующий народ приветствовал молодого Нерона, который, подобно победоносному полководцу, вошел в императорскую ложу в одеянии триумфатора. Рядом с ним стоял Британник, едва заметный в своей скромной детской тоге[386]. А тот факт, что Нерон в силу своих проконсульских полномочий имел право носить vestis triumphalis, лишь увеличивал в тот день разительный контраст[387].

Какой бы проигрышной ни казалась в такие моменты роль Британника, усилия Агриппины следовали заранее установленным правилам игры. У Нерона был шанс, только если он получит одобрение общественности, а в системе признания, существовавшей в Римской империи, оно было необходимо, даже если бы Британник не составлял ему конкуренцию.

Однако Агриппина на самом деле ничего не оставила на волю случая. Ей приходилось опасаться, что маятник в любой момент мог снова качнуться в сторону родного сына Клавдия. Таким образом, она изолировала несчастного Британника даже от его ближайшего окружения, вплоть до придворных. Офицеры, воспитатели и вольноотпущенники, выразившие сожаление по поводу судьбы родного сына императора, были отправлены в ссылку или уволены под нажимом Агриппины (что стало со скворцом и соловьями – неизвестно). Агриппина нашла поддержку у тех, кто запятнал свои руки убийством Мессалины, матери Британника. Для них было важно избежать риска мести со стороны родного сына императора. И лучший способ это сделать – не дать ему получить власть и влияние.

Несмотря на последствия

Ощущение практически полной беспомощности создает и эпизод, описанный Тацитом, в котором Британник, как говорят, вскоре после усыновления Нерона Клавдием сопротивлялся новым семейным обстоятельствам. В одном из споров Британник, сознательно игнорируя необратимую ситуацию, назвал своего теперь уже сводного брата по имени, данном тому при рождении – Домиций. Из уст истинного Клавдия это имя звучало как нечто заурядное и ниже его статуса.

Маленький триумф девятилетнего Британника не пошел ему на пользу. Узнав о его выходке, Агриппина пожаловалась Клавдию на оскорбление его сына, которое можно было воспринять как игнорирование или аннулирование решения императора об усыновлении. Таким образом, с согласия Клавдия Агриппина лишила Британника еще нескольких доверенных лиц – за то, что они вбили подобную чушь в голову родному сыну императора[388].

Последние фигуры в этой плеяде были также и самыми влиятельными: префекты претория Руфрий Криспин и Луций Лузий Гета, которые принесли клятву верности императорской семье, сохранили верность Мессалине и ее детям Британнику и Октавии. Им тоже пришлось уйти. Официальный аргумент Агриппины в пользу этого не был лишен некоторой весомости: для безопасности императорской семьи лучше иметь одного надежного командира, чем двух, которые могут считать друг друга соперниками[389].

Последующие жизненные пути опальных префектов претория показывают, что Агриппина принципиально не доминировала над Клавдием, как это любят изображать античные авторы. В интересах Агриппины было бы последовательное устранение своих влиятельных противников Геты и Криспина. Но до этого не дошло. Напротив, Гета сохранил благосклонность Клавдия. В 54 году император назначил его наместником самой важной провинции империи – Египта. Таким образом, Гета поднялся на следующую и последнюю ступень своей карьеры – наивысшую из возможных для всадника. Криспина также не списали со счетов полностью: он остался в Риме, где жил со своей супругой Поппеей Сабиной, которая была значительно моложе его. Позже Поппея стала второй женой Нерона[390].

В 51 году, после смещения Криспина и Геты с поста praefecti praetorio, Секст Афраний Бурр, честный вояка строгих правил, воспитанный в римской военной колонии Вазионе в Южной Галлии (совр. Везон-ла-Ромен), стал новым и единственным человеком, возглавившим единственную армию, официально дислоцированную в Риме. Вместе с Сенекой Бурр, которому тогда было около 50 лет, преданно служил Агриппине и Нерону[391]. Распределение обязанностей было четкое: пока Сенека сеял духовные и нравственные семена, Бурр должен был развивать Нерона физически и обучить его военному делу: верховой езде, владению мечом и лидерским качествам, достойным римского офицера. Агриппина сплела все нити воедино.

Испытания

Летом 52 года Нерон в очередной раз выступил на публике. Император, а также все римские магистраты покинули город на несколько дней. Ежегодно верное традициям римское правительство вспоминало о латинских корнях города на Альбанской горе, сегодняшней Монте-Каво в Альбанских горах к юго-востоку от Рима. Помимо жителей Рима, на празднование feriae Latinae, латинского празднества в честь Юпитера Лациарского, были приглашены еще около 40 латинских общин. Празднование восходит к многовековой совместной борьбе латинов с окружающими племенами и народами. Первоначальный смысл союза, конечно, давно устарел. По сравнению с такими местами, как Пренесте (совр. Палестрина), Тибур (совр. Тиволи) или Бовилле (совр. Бовилле-Эрника), примерно за 400 лет Рим заметно вырос. Все латинские города были либо нейтрализованы, либо разрушены