Запретная цель - Лана Гриц

Я поднимаю руку, касаюсь ее лица. Она замирает. Моя ладонь ложится на ее щеку. Я медленно провожу большим пальцем по ее коже.

Шелк.

Черт…

Она не отводит взгляда, ее глаза такие глубокие, как океан. Как будто в них можно провалиться и не выбраться.

Я смотрю на ее губы, и в голове возникает одна мысль.

Поцеловать.

Просто.

Взять и…

Я наклоняюсь, чувствую ее дыхание.

Ее губы – вишня.

Черт, как же хочется…

Не только поцеловать. Сорваться. Стереть эту дистанцию к чертовой матери.

Маша не двигается, только пальцы на моей футболке сжимаются.

Я почти касаюсь ее губ, как телефон вибрирует в кармане. Прошибает меня, как выстрел.

Я замираю в нескольких миллиметрах от ее губ, челюсть сжимается.

Черт бы вас всех побрал!

Чуть ли не рычу и медленно отрываюсь от нее.

Достаю телефон, открываю сообщение. Ответ пришел от Торпеды.

« Он. Сто процентов он».

Следом прилетает второе.

«Капитан, он только что вышел из палаты мальчика».

Я напрягаюсь.

— Что там, Сереж? — дрожащим голосом спрашивает Маша.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Он был у Миши, да? Он к нему все же зашел? — шепчет она и ее начинает потряхивать.

Я киваю, а она бледнеет так, что мне на секунду становится не по себе.

Прилетает новое сообщение.

« Не трогаем. Ведём. Как ты сказал».

Правильно.

Я быстро набираю ответ.

«Хвост аккуратно. Без самодеятельности».

Отправляю, и только потом снова поднимаю глаза на Машу. Она стоит, обхватив себя руками.

— Маша, послушай меня, — она смотрит на меня глазами, которые быстро наполняются слезами. — Он тебя провоцирует. Он хочет, чтобы ты дернулась, чтобы ты сделала ошибку.

Она качает головой.

— Он не просто провоцирует… он…

Ее голос срывается, она закрывает глаза, и слезы скатываются по ее щекам.

— Он играет с ним, Сергей…

Твою ж…

Я сжимаю челюсть.

Да, играет. Медленно, смакуя.

— С Мишей ничего не случится, — произношу жестко. — Пока мои люди там.

Она резко открывает глаза.

— Пока?

— Мы его возьмем раньше.

Она смотрит на меня как-то странно. Моя чуйка говорит, что она именно сейчас делает выбор: либо снова играть самой, либо довериться мне. Все, в ее голове происходит переломный процесс. И я капец как хочу, чтобы она выбрала второй вариант.

Я тихо добавляю:

— Я не дам ему дотронуться до твоего брата.

И это не обещание, это приказ самому себе.

В этот момент телефон снова вибрирует.

«Капитан, он остановился».

Следующая строка.

«Смотрит прямо в камеру у выхода».

Этот сукин сын знает.

Я набираю Торпеду.

— Слушаю, капитан.

— Докладывай.

— Наш боец сидел в палате, как подставной дядя другого мальчика. Парни сработали чисто. Мужчина принес Мише фрукты, поинтересовался как у него дела. И сказал, что Мише скоро будут делать операцию. Пацан так обрадовался, что даже обнял его.

Он замолкает.

— Торпеда?

— Блядь, капитан, дети не должны болеть.

— Эмоции в сторону, — строго произношу я, но полностью разделяю мысли парня.

— Потом он ушел. Минут десять от силы он пробыл в палате.

Слышу пиликающий звук, он доносится от ноутбука Маши. Она резко разворачивается и наклоняется к экрану.

«Я нашел донора для твоего брата. У тебя 24 часа, чтобы порадовать меня информацией».

ГЛАВА 33.

ГЛАВА 33.

Сергей

В моей квартире как всегда тихо и темно. Комнату освещает только свет настольной лампы.

Сижу на краю дивана, локти на коленях, телефон в руках, и я снова и снова смотрю на мужское лицо. Фоторобот пялится на меня в ответ.

Я долго всматриваюсь в него, пытаюсь зацепиться хоть за что-то знакомое: линия скул, разрез глаз, складка у губ.

Где-то я это уже видел. Должен был видеть.

В моей работе лица мелькают постоянно: потоки людей, дела, задержания. Кто-то плачет, кто-то орет, кто-то молчит и смотрит так, будто запоминает тебя до последней черты.

И вот такие, как Кардинал, не забывают.

Я медленно провожу большим пальцем по экрану, увеличивая изображение.

— Кто ты такой, — тихо выдыхаю я. — И зачем тебе я? Месть?

Маша для него – инструмент, рычаг. А цель – я. Я откидываюсь на спинку дивана, закрываю глаза на секунду и начинаю перебирать в голове дела, лица, судебные процессы.

Те, кого мы брали жестко.

Те, кого не успели спасти.

Те, кто шел под статью и знал, что назад дороги нет.

Я не святой, и никогда им не был.

Я делал свою работу. Иногда грязную. Иногда такую, после которой ночью не сразу засыпаешь. Но всегда я действовал по закону.

И вот теперь кто-то решил, что этого мало, что за это нужно платить.

Я открываю глаза и снова смотрю на фоторобот.

Слишком точно он бьет через Машу, через пацана и через давление.

Я сжимаю челюсть.

— Значит, ты меня знаешь, — говорю тихо. — А я тебя нет. И это очень плохо.

Я встаю, размеренно прохожу по комнате, как будто шагами можно разложить мысли по полкам.

Останавливаюсь у окна, на улице уже темно. Город живет своей жизнью, и никому нет дела до того, что где-то сейчас идет игра, в которой ставка – чужая жизнь.

Я упираюсь ладонями в подоконник.

Почему именно я? Почему не система, не «структура», не абстрактные «они»? Почему конкретно Сергей Юшков?

Ответ напрашивается один, это личное. Только личное дает такую выдержку, такую злость, такую терпеливую жестокость.

Я снова возвращаюсь к дивану, приподнимаю одну половину и достаю черную папку. Мой личный архив, о котором никто не знает.

Начинаю листать документы.

Год назад, два, три.

Вспоминаю дела, где проходили братья, родственники, связки. Пальцы движутся медленно, но уверенно. Я не тороплюсь.

Я останавливаюсь на одном из досье, читаю дело. И внутри что-то едва заметно сдвигается.

Еще нет уверенности, но чуйка шепчет, что я движусь в правильном направлении. Я всматриваюсь в фото из досье и медленно перевожу взгляд на фоторобот.

Сходство не очевидное, но оно есть.

Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

— Вот ты где, сучара.

Картинка начинает складываться. Брат. Осужден. Срок. Тюрьма. Смерть.

Я закрываю на секунду глаза.

Вот и простой мотив, как всегда. Боль. Потеря. Желание отомстить.

Только вот Кардинал выбрал не путь прямого удара, он решил грязно играть.

Я теперь иначе смотрю на фоторобот.

— Ошибся ты, — тихо говорю я.