Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев

как, например, в «Обломове» раннее летнее утро после ночной грозы, когда Илья Ильич сидит в парковой беседке… Это естественный свет такой был в парке, и мы его случайно подглядели — как утреннее солнце пробивается сквозь деревья. Пущино замечательно тем, что там один берег Оки выше, а на другом — до горизонта лес… И солнцу поутру приходится пробиваться сквозь деревья. Нам оставалось лишь полить траву и деревья парка перед съемкой…»

Эдуард Гимпель: «Изображение «Обломова» было настолько одухотворенным, что стоило всех наших усилий. И хотя некоторые сцены сняты на грани допустимой четкости, такого изображения, как в «Обломове», не сможет дать ни одна сегодняшняя цифровая технология! Эта картина настолько индивидуальна, настолько выделяется именно своим характером изображения, что приблизиться к ней, по моему глубокому убеждению, до сих пор не удалось никому. Везде, там, где день, там, где есть хоть какой-то свет в кадре, — там изображение классическое, и классическое настолько, что я другой такой картины не видел!»

Александр Адабашьян: «Поскольку между съемками летней и зимней серий «Обломова» образовывался промежуток в несколько месяцев, а группу распускать не хотелось, сам собой возник вопрос: что нам делать в это время?

И я помню, что мы сидели, ждали «режима» (уже была выстроена панорама для сцены, когда Обломов в беседке заснул, ожидая Ольгу) и размышляли, что же нам делать дальше, — у всех членов съемочной группы семьи, люди не могут три месяца сидеть без денег. И возникла идея чего-то снять. Пашка сразу загорелся: «Давайте снимем «Дело корнета Елагина» — это Бунин, XIX век, снимем черно-белую картину с теми же актерами!» А Табаков, который в сторонке читал газету, сказал: «Зачем вам сейчас суетиться, писать сценарий… Возьмите пьесу, любую. Там ограниченное количество действующих лиц и мест действия — то, что вам надо. Вот есть чудная пьеса Володина «Пять вечеров». Разговорились, размечтались, как это можно сделать. Время действия «Пяти вечеров» — 50-е годы — близкое ретро, всем все знакомо…

Потом эту идею Никита закинул руководству «Мосфильма». Через какое-то время выяснилось, что Госкино для выполнения плана не хватает одного фильма (кто-то не успевает снять к сроку), и нам сказали, что если мы готовы сделать картину до конца года, то — пожалуйста.

И, еще снимая «сон Обломова», Никита вызвал в Пущино Любшина, Гурченко и Игорька Нефедова с Лариской Кузнецовой и репетировал с ними по вечерам. Для того чтобы их пребывание на съемках «Обломова» было оправданным, Никита снял их всех в одном эпизоде, который потом не вошел в картину, — там осталась только Гурченко, которая изображает одну из крестьянок Обломовки, засыпающую у окна.

Приезжал к нам в Пущино и автор «Пяти вечеров» Александр Володин (когда писали сценарий)… А когда группа вернулась из Пущина, павильон для «Пяти вечеров» уже был готов — мы с Александром Самулекиным строили его еще во время съемок «Обломова». Снимали «Пять вечеров» без передыха 24 смены подряд — в те времена это был рекорд. И репетировать успевали, и тщательно готовить каждую съемку».

Эдуард Гимпель: «Картина «Пять вечеров» придумывалась в буквальном смысле на ходу. То, что она будет черно-белой, было решено главным образом потому, что все нужно было делать бегом — надо было успеть уложиться в 25 дней. И они прошли как один день: снимали по 20 часов в сутки, к концу все были безумно усталые».

Александр Адабашьян: «Картина была снята на цветной пленке с виражем. А то, что она стала черно-белой… Это время (50-е годы) как-то не ассоциировалось у зрителей с цветным кино. И наличие в картине цвета делало бы ее современной историей. А нам хотелось по времени ее отодвинуть. И хотя там все тщательно продумано по части временного соответствия костюмов, причесок, мебели и реквизита, но, тем не менее, цвет не позволил бы зрителю в полной мере ощутить дистанцию прошедшего времени. Характер изображения должен был сразу относить зрителя в прошлые времена — не конкретно в какой-то год, а чтобы ощущалась временная дистанция. Поэтому в начале картины шли куски хроники, потом звучала песня «По бульварам московским зеленым…», которую пели молодые Гурченко и Кобзон».

Эдуард Гимпель: «Пять вечеров» снимались на нашей пленке, а обработка отечественной пленки до сих пор у нас — невероятно сложный и нестабильный процесс.

Поэтому было решено каждый «вечер» вирировать, чтобы оправдать появление цвета в финале. За основу характера изображения были взяты лампы-«перекалки», которые давали очень яркий свет…»

Александр Адабашьян: «Лебешев снимал «Пять вечеров» как черно-белую картину, зная, что она будет вирированной, и вираж от части к части будет меняться, постепенно приближаясь к цвету в финале. Финальную панораму снимали два раза, поскольку она была очень сложной по фокусу. Тогда у Пашки возникла эта идея с переводом фокуса через мешковину, которой была обита ширма, на лицо Гурченко, которая играла Тамару».

Эдуард Гимпель: «Паша старался ко всему относиться спокойно, без удивления. На моей памяти он вообще ни разу не переставил ни одного прибора. Он делал все сразу, без «проб». Мог потом приоткрыть «шторку» у прибора, марлю кинуть… Но так, чтобы поставить свет, а потом сказать: «Нет, давай-ка мы сейчас все переделаем!» — никогда такого не было. Конечно, на картинах Михалкова все заранее обговаривалось с режиссером и художником, но сказать, что они решали за Пашу, было бы, разумеется, неправильно».

Александр Адабашьян: «Вся группа что-нибудь тащила на площадку «Пяти вечеров» — у многих еще оставались дома вещи того времени, фотографии…»

Эдуард Гимпель: «Фильмом «Пять вечеров» в результате остались довольны все — может, потому, что изначальные ожидания от него были невелики…»

Александр Адабашьян: «Мы не собирались искать в этой истории любви героев Володина какой-то иной смысл (многие говорили, что главное там в том, что герой сидел в лагере). Но нас эзопов язык никогда не интересовал. «Пять вечеров» мы с самого начала шутя между собой называли «халтура, именуемая в дальнейшем шедевром», хотя на самом деле снимали ее совершенно всерьез…»

Эдуард Гимпель: «Скрипка (любая, даже Страдивари) в разных руках звучит по-разному. Паша тоже был такой «скрипкой». И ему — для того, чтобы «вынуть» из него его «звучание», — нужен был человек, который очень хорошо понимал культуру «звука» этой скрипки, ее потенциал, был способен на ней «сыграть». Никита и Адабашьян были для Паши такими людьми. Они вместе формировались и долгое время дополняли друг друга абсолютно».

«РОДНЯ»

Олег Меньшиков: «В 1979 году я, тогда совсем пацан, встретился