Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

2. «Старая лошадь»

Вернемся к дебютной книге Уоллеса Стивенса. Первая черта, которая отличает «Фисгармонию» и которая сразу бросается в глаза, – ироническое отстранение автора от героев своих стихов. Перед нами проходит целая галерея комических масок; часто они явлены нам лишь в названиях стихотворений, странных и сбивающих с толку. Возьмем, например, вот это:

Несчастья Дона Йоста

Закончилась битва с солнцем,

И плоть моя, старая лошадь,

Уже ничего не помнит.

Плодились и умирали

Желанья – и сами были

Оракулами пораженья.

А старая глупая лошадь,

Заложница этой бури

И непобедимого солнца,

Носившая в себе свои мысли,

И рабство, и гибель, и бурю,

Уже ничего не помнит.

Здесь, говоря по-простому, речь идет о жизненной битве человека – его «битве с солнцем», неизменно кончающейся поражением. «Старая глупая лошадь» – так поэт называет бренную плоть, животное начало в человеке. Тут, конечно, слышится Франциск Ассизский, обращавшийся к своему телу: «братец Осел». Поэт вспоминает свои желания, плодившиеся и умиравшие, и понимает, что они были лишь предвестниками гибели, что его смертное «я» – лишь заложник непобедимого солнца и той космической бури, которая задела и смела его своим крылом.

Это могло бы быть грустным и серьезным стихотворением, но название радикально корректирует содержание. Смертная участь человека трактуется как цепь «несчастий», которые почему-то падают на его голову как некое случайное невезение (что само по себе смешно). Герой стихотворения назван Доном Йостом, что связывает его, с одной стороны, с незадачливым Дон Кихотом, а с другой стороны, с нидерландским происхождением Стивенса, о котором он никогда не забывал (например, Йост ван ден Вондел – имя нидерландского поэта и драматурга XVII века).

3. «Непостижимый и простой»

Но маска выбирается не обязательно в страдательном залоге; бывает, что это маска господина и даже демиурга. Таково стихотворение «Чаепитие во дворце Хуна». Только не спрашивайте, пожалуйста, кто такой Хун (Hoon). В особенности не спрашивайте самого Стивенса, который не преминет поиздеваться над вами, сообщив, что, во-первых, этот Хун – сын старины Хуна (или Хоона), который не исключено, что голландец. И во-вторых, что это имя может быть шифрованным обозначением для «самого одинокого состояния небес и космоса»[28].

С первых слов герой стихотворения заявляет о своей равновеликости не более и не менее, как самому Солнцу:

И даже шаром пурпурным клонясь

На запад сквозь прозрачно-серый дым,

Я оставался тем же, кем я был.

Какой елей обрызгал мне чело?

Какой в ушах моих раздался гимн?

Какой лицо мне охлестнул прибой?

Он равняет себя с помазанником Небес («Какой елей обрызгал мне чело?»), потом – с творцом гимнов и, наконец, с создателем всего сущего:

Мой дух излил тот золотой елей,

Мой слух сам создал гимны и внимал.

Я сам был беспредельностью морей.

Я миром был, в котором я ступал,

Все исходило из меня. Таков

Я был – непостижимый и простой.

Образ поэта-мага, создающего мир в бесконечно повторяющемся творческом акте, известен из древнейшей поэзии мира. Вспоминаются, в частности, речения легендарного древневаллийского Талиесина и не менее легендарного древнеирландского певца Амергина:

Я сохач – семи суков

Я родник – среди равнин

Я гроза – над глубиной

Я слеза – ночной травы

Я стервятник – на скале

Я репейник – на лугу

Я колдун – кто как не я

Создал солнце и луну?

Только вот при чем тут чаепитие, не совсем понятно. Критики пишут, что «чай» у Стивенса – метафора поэзии[29]. Оборванные и засушенные листья, превращенные в коробочку сухих лепестков (книга), и, наконец, чтение, заключающее в себе превращение этих листьев в благоуханный напиток, – такова логика метафоры. Возможно, так оно и есть, и именно под этим углом должно быть прочитано и предпоследнее стихотворение «Фисгармонии»:

Вечерний чай

Когда в парке увянет от заморозков

«Слоновье ухо»

И листы по дорожкам

Побегут, словно крысы,

Свет от лампы твоей

Скользнет на подушку,

Словно отсветы на берегу

Или тени от зонтиков

На далекой Яве.

Свет от лампы и подушка, и воображение, которое отлетает далеко отсюда, – да, гипотеза похожа на правду. В таком случае это короткое стихотворение есть заключительное envoi, стихи при посылке книги. Но догадаться об этом непросто.

4. Питер Пигва музицирует

Ироническое или странное до абсурда название – часто тот последний штрих, которым Стивенс венчает свои одновременно патетические и иронические стихотворения. Таково название его четырехчастной пьесы «Питер Пигва за клавикордами». Ее сюжет – прекрасная Сусанна, увиденная глазами ветхих старцев, которых все еще волнует подобное зрелище. Мало того что гимн женской красоте с самого начала остранен таким углом восприятия, – он остранен вторично притянутым сюда за уши Питером Пигвой. Напомним, что это имя шекспировского столяра[30], а также автора и режиссера «прежалостной комедии» о Фисбе и Пираме, которую труппа ремесленников готовит к свадьбе герцога Тезея и королевы амазонок Ипполиты («Сон в летнюю ночь»). Этот самый Пигва усажен за клавикорды бренчать и раздумывать о красоте Сусанны:

В зеленой воде

Прозрачной

Сусанна лежала,

Нежась.

Касания струй

Ласкали ее,

Искали ее,

Была в них

Робость и свежесть.

Под яблонями

На берегу

Сусанна стояла,

Ее знобило,

И не было сил

Навлечь покрывало.

Сусанна шла по траве

Ногами нагими.

Зефиры сновали вокруг,

Как рабыни,

С шарфами прозрачными

И кружевными…

Почему для воспевания Сусанны нужно было вызывать на сцену Питера Пигву, одного из самых нелепых шекспировских персонажей, не сумевшего даже грамотно прочесть собственный пролог, – неизвестно. Вероятно, нелепость – в данном случае плюс, ибо дает возможность снизить патетику ситуации до приемлемого уровня. И вообще, Стивенс уже успел приучить нас, что авторская прихоть священна!

5. Кубинский доктор

К