Записки военного дознавателя - Марк Воронин

Из штаба я вылетел как на крыльях, и тотчас проскочив КПП, побежал через лес домой. В кармане у меня лежало драгоценное предписание, и нужно было не просто бежать. Нужно было лететь сломя голову, драпать со всех ног и без оглядки, нужно было немедленно исчезнуть не только из части, но и из городка, дабы никто там вдруг не передумал, не прислал посыльного, не встретился по дороге…

Так началась моя карьера военного дознавателя. Прапорщика того вскоре нашли, признали невменяемым, да на том дело и закрыли. Я же в часть возвращаться не собирался. Это что же, опять через день – на ремень, с бойцами нянькаться, которых, как говаривал мой комбат: «Куда ни целуй – везде – жопа!» Ну, нет! Я пал в ноги военному прокурору и давай просить его да умолять, мол, отец родной, не сдавай меня обратно в бригаду! Ну что вам по командировкам мотаться? Семьи тут у вас и все такое. А я все сам тащить буду: и командировки и делопроизводство и всю рутину по допросам, и в психушку конвоировать на экспертизу, если надо… Прокурор подумал и затем смекнул – а ведь он ничего не теряет. В предписании конечного числа командировки нет, а из части звонить вряд ли посмеют – все-таки штаб первой армии! «Ладно, – говорит, – но работы много будет. Так что смотри, старлей.» Так и договорились. И точно: приезжаю из одной командировки, скажем из Донецка, как меня новое предписание ждет: Иркутск. Приехал из Иркутска – в Новгород и так далее… Исколесил я Союз вдоль и поперек. Но тут случилось странное событие. Дело в том, что у нас в Чернигове, да и почти везде по Украине, следователь с двумя-тремя делами на руках был уже почти как герой Советского Союза. Следователи же в ЗабВО1 держали на руках по тридцать-тридцать пять дел! Они просто задыхались. И что за дела! У нас-то всякая ерунда: скажем, бойцы в самоволке ларек ограбили или, например – «деды» задницу «молодому» ремнем набили. На Урале же и в ЗабВо все было совсем по-другому. Там основными делами были убийства, бандитизм, грабежи, были даже две попытки измены. Ну, то есть, совсем одуревшие не то от водки, не то вообще от жизни, офицеры пытались перейти границу с Китаем, прихватив автомат и портфель с сов.секретными документами. В общем, картина – совсем иная. И тогда Главная прокуратура Минобороны СССР издала приказ: откомандировать следователей и дознавателей со всего Союза – на помощь. Вот прокурор и отослал меня на месяц в Читу, в штаб ЗабВО. Ехал как на войну: форма – строевая, сапоги и все прочее, пистолет и разрешение находиться с ним в самолете. По приезде меня уже ждало «свежее» дело – нападение на патруль, захват оружия и трое убитых…

 ***

Надо сказать, что в какой-то момент, находясь в армии, я вдруг понял, что не все люди одинаковы, даже, если сравнивать среднестатистических представителей разных народов. Пришло это понимание постепенно, и лишь после того, как получил должный набор всех подлостей. Лишь после этого я отдал себе отчет в том, что взгляды на жизнь нужно время от времени пересматривать. Говоря об азиатах – главном источнике проблем, я должен отметить, что полностью выбивался из сил с большинством узбеков и таджиков, я уж не говорю о чеченцах. Последние были практически вообще неуправляемы. При этом мне относительно неплохо работалось с туркменами и казахами, башкиры и чуваши были вообще довольно покладисты. И эта разница меня не переставала удивлять. К тем же, о которых я упомянул первыми, спиной лучше было не становиться. Наверное, на гражданке что-то меняется, и дома все они люди как люди, но в армии это просто нечто, находящееся за пределами понимания нормально воспитанного европейского человека. Окончательную точку в моем отношении к этой публике поставил один случай. Дежурил я по дивизиону, а дежурным по бригаде был капитан Телегин – замполит второго дивизиона, бывший десантник, оправившийся, наконец, от сильной контузии. Говорили, что он потерял где-то под Гератом всех своих друзей, что, объясняло его угрюмость и аскетизм. Лиц душманской национальности Телегин ненавидел люто, видя в каждом из них убийц своих товарищей. Человек он был высокий, жилистый и необыкновенно сильный. Как-то раз на спор он прошел на руках почти километр от наших ворот и до офицерской столовой, кросс в 10 км при всем оружии и снаряжении был для него, как мне на второй этаж подняться. Надо сказать, что это был редкий для моей армейской жизни случай – я его уважал.

Обходя казарму, я вдруг заметил красный огонек. Подойдя к кровати, я увидел, что боец Нишанов курит лежа в постели, ведя медленную беседу по-таджикски со своими соплеменниками. Я приказал погасить сигарету и встать. Он на меня даже не посмотрел. Я сказал громче. Реакция была та же. И тут я понял, что наступил переломный момент: или я, или – они. Если сейчас ситуацию не выиграть, на завтра я уже не смогу управлять никем. Словно по волшебству, в голове всплыла цитата из устава: «Командир обязан добиться выполнения своего приказа любым путем, вплоть до применения оружия». Перейдя на официальный тон, я сказал:

– Рядовой Нишанов, я приказываю погасить сигарету и встать! В противном случае, я буду вынужден применить оружие.

– Чего? – он презрительно заржал.

Тогда я достал пистолет, передернул затвор и два раза пальнул в потолок. С шумом рухнула штукатурка. Нишанов выкатив на меня глаза вскочил, ища куда девать сигарету. Но я был уже в алом мареве своей ярости. Подскочив, я, как учит классика, ткнул его дымящимся стволом прямо в зубы и заорал что-то вроде:

– Я тебя, сука, научу родину любить!

Соплеменники разлетелись по углам – вмешиваться никто не стал. Я повалил его на пол, пистолет был все еще у меня в руках… Не знаю, что было бы дальше, но на счастье мимо проходил Телегин. Услышав выстрелы, он тотчас взлетел к нам на третий этаж, и со своим пистолетом наготове вбежал в казарму:

– Что происходит? Доложить!

– Докладываю. Вот этот душман, – я указал на валяющегося между кроватей Нишанова,– курил в