Разлитая вода - Наталья Юрьевна Анискова

наслушался. И даже черемухи, которую Витька терпеть не мог, было жалко. Маруську жалко – пропадет, дура образованная. Подобрал ее Витька в Петрограде. Маруська тогда шла по Невскому и ревела, даже слез не вытирала. Оказалось – гимназистка, маму-папу убили, квартиру реквизировать собрались. Витька тогда вместе с Маруськой двинул в домком и кузькину мать уполномоченному показал. Да и сам остался заодно. Сначала просто так остался – приглядеть за дурёхой. А потом… Витька зубами скрипнул, когда припомнил, как пахнет Маруськин затылок по утрам.

Ох, тошно… Последний раз было Виталию так тошно в Новочеркасске. Он выписался из госпиталя в тот день, когда пришла новость о том, что император отрекся. Город пестрел синими фуражками и багровыми рябиновыми гроздями, хныкал мелким дождем. Виталий шагал по Троицкой площади и недоумевал: как же так, почему мир в одночасье перевернулся…

Что за чертовщина? Он ведь не был ни разу в Новочеркасске. Витька помотал головой. С чего бы ему, красному комиссару, о государе императоре переживать? Ему белых рубить полагается, рубить этих гадов, вражин этих, иуд…

На ум пришла Катенька, черноглазая сестра ротмистра Полянского. Она всегда смотрела на Сулеева с восхищением и забавно протягивала букву «а» в его имени. У Виталия же в ее присутствии слабели пальцы. Как-то раз он трижды пытался поднять с пола Катенькин платок, а тот выскальзывал…

Да что же это?! Какой ротмистр, какая еще Катенька?.. Витька знать ее не знал. Но вот же – вспомнил. Память как вода. Как вода, в два стакана разлитая. И весь он, Витька, как разлитый на два стакана.

Вспомнился Суворовский проспект, с его лепными фасадами, стычка с матросами… Узкий двор, где брат бежал навстречу. Глаза чужие, злые, холодные. Выхватил наган… Трехлинейку же! Трехлинейку он вскинул, выстрелил, но Сулеев вперед успел. Брат повалился, и Сулеев бросился к нему, рядом упал, на колени. И видел уже, чувствовал, как жизнь из того вытекала. Как в песок – уходила половина Сулеева, и ничем было ее не задержать, не поймать. Как вода – вливалось в него что-то иное, новое и притом знакомое…

– Не умирай, – умолял Витька. Или Виталий. Нет, Витька же! Виталий! Витька!

Пленный схватился за голову. Он не знал. Не помнил, кто он такой. Его благородие штабс-капитан Сулеев или красный комиссар товарищ Виктор. Или… или оба.

Погребной люк внезапно распахнулся.

– Где он? – узнал пленный голос ротного Семки Михеева, затем по полу зашарил фонарный луч, уперся в лицо.

– С ума посходили?! – загремел Семка. – Комиссара решили шлепнуть?

Михеев, бранясь, спрыгнул вниз.

– Витюха! – радостно забасил он. – Живой! Вовремя я успел.

Сулеев вскинулся с лавки навстречу и медленно опустился обратно. Кто же он? Витька или Виталий? Неважно, понял он вдруг. Неважно кто. Кто бы он ни был, он – злодей, братоубийца, Каин.

– Витюха, да ты чего скуксился? – басил Семка.

Витька поднялся. Медленно, чеканя слова, выдохнул незваному спасителю в лицо:

– Я – штабс-капитан Второго Конного полка Добровольческой армии Виталий Сулеев. Понял, ты, быдло?!